переломаные крылья

Музычка
1-Greensleeves (Meluna)
2-Et si tu n'existais pas(Joe Dassin)
----------------------------------------------------------

В один из мягких, по-весеннему тихих вечеров Марволо принёс Риэля в сад. Он всё сделал сам — колыбельно аккуратно выложил дорожку камнями, поставил мраморный камень, от которого веяло нежностью, а не смертью. Рядом цвели нарциссы, белые как детская кожа, чистые и почти хрупкие. В этом месте всё говорило: тебя любили.

Он посадил мужа на скамью у памятника и сел рядом. Долго молчал. Затем проговорил почти шёпотом, с голосом, дрожащим от чувства, которого сам не всегда понимал:

— Я сделал это для него. Чтобы ты знал… что он был. И что он был важен. Он был нашим сыном.

Мгновение, и что-то дрогнуло. Как будто в воздухе изменилось давление. Риэль вдруг глубоко вдохнул, и его глаза — такие прозрачные, как весеннее небо — сфокусировались. Впервые по-настоящему. Он не смотрел сквозь, он смотрел на.

И в этих глазах было всё: ужас, ненависть, безумная боль и ярость, которой не было места в его мягком, тёплом мире грёз.

— Ты не имеешь права говорить это. — Его голос был хриплым, надорванным, почти животным. — Ты не имеешь права быть здесь.

Марволо замер. Всё внутри него будто опрокинулось.

— Ты убил его. Ты! — кричал Риэль, голос срывался на истерические нотки, и от этого он казался таким маленьким, таким беспомощным. — Ты дал ему жизнь, а потом сам же не позволил ей начаться! Ты не дал ему даже вдоха, даже крика, даже взгляда! Ты решал, что будет с ним, как будто он — ошибка! Как будто он — просто часть меня, а не человек!

Его плечи дрожали, и он вцепился пальцами в край мрамора, будто хотел в него врастить свою боль.

— Я держал его в себе… чувствовал, как он шевелится… Я слышал его сердечко… А ты… ты лишил его всего. Даже имени. Даже памяти. — Он вскрикнул, и это уже не был голос человека — это был вопль живой раны, сорвавшей повязку. — А теперь ты делаешь могилку, как будто это что-то меняет?! Как будто этого достаточно?! Как будто ты имеешь право плакать тут и говорить, что он был важен?!

Марволо не двигался. Он впервые не знал, что сказать.

Риэль ударил по скамье ладонью, и слёзы потекли по его щекам с такой силой, будто прорвало плотину. Он рыдал и кричал, почти не разбирая слов:

— Ты убил не только его… Ты убил и меня. Меня, таким, какой я был. Того, кто ещё мечтал. Кто верил, что мы можем быть семьёй. Кто думал, что ты… когда-нибудь… — он запнулся, — будешь любить.

Он схватился за голову, сжался на скамье в позу ребёнка и захрипел в собственных рыданиях.

— Я не хочу быть здесь… Я не хочу смотреть на тебя… Не хочу жить в этом мире, где ты — жив, а он — нет…

Марволо опустился на колени рядом, но не решался прикоснуться.

— Риэль…

— НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! — вскрикнул он так, что птицы вспорхнули с деревьев.

И снова затих. Осталась только дрожь в его плечах и шепот:

— Я хочу обратно… В тот мир, где он жил… Где мы были счастливы…

Марволо больше не пытался говорить. Он просто сел рядом, на землю, и смотрел в сторону, чтобы дать ему пространство. Но в этот момент, несмотря на всю боль, он знал: Риэль здесь. Он вернулся. Не полностью. Не навсегда. Но он здесь.

И это было начало. Начало чего-то настоящего. Бесконечно хрупкого. Больного. Но — живого.

После того дня Марволо больше ни разу не подошёл к могиле. Он знал, что не имеет на это права — не после того, как лишил ребёнка возможности жить, а Риэля — возможности быть отцом. Теперь он просто наблюдал издалека, когда Риэль медленно, по привычке, шёл к памятнику, весь такой тонкий, слишком тихий, будто всё ещё не до конца вернулся в этот мир.

Каждый день, ближе к вечеру, омега выходил в сад. Иногда с цветами, иногда с мягкой игрушкой, иногда просто с письмом, написанным неровным, дрожащим почерком. Он клал их на мрамор и садился на скамью. Часто — подолгу, молча. Но иногда начинал говорить.

— Привет, мой малыш… — шептал он. — Сегодня я видел в небе облако, которое выглядело как твоё личико. Думаю, ты был бы похож на меня, но с папиными глазами. Мне бы хотелось тебя обнять. Очень. Просто подержать тебя. Хоть на секунду.

Он плакал — не громко, без рыданий. Слёзы текли просто так, как будто не требовали усилия. Он говорил:

— Я не знаю, слышишь ли ты меня. Но если да… знай, что ты был настоящим. Ты был моим. И я всегда буду твоим. Даже если ты никогда не успел увидеть этот мир… ты — его часть. Самая чистая.

И дальше сидел молча. Иногда просто гладил край могилы ладонью, будто надеясь, что там, внизу, он почувствует ответное движение — хотя бы крохотную пульсацию.

Марволо в это время обычно стоял в тени дома, наблюдая из окна. Он не мешал. Даже не подходил. Он чувствовал, что даже его присутствие ближе — уже рана.

Он не имеет права на прощение, — говорил он себе. Но он может уважать ту боль, которую сам же и создал.

А Риэль… он всё так же возвращался домой поздно. Едва солнце начинало клониться к закату, он, словно нехотя, поднимался со скамьи, задерживался ещё на мгновение — и только потом уходил. Шаги его были почти неслышны, движения — плавные, отрешённые. В их общей спальне он переодевался молча, не глядя на Марволо. Ложился на самый край кровати, спиной к нему. Засыпал поздно, иногда вовсе не сомкнув глаз до утра.

Он больше не кричал. Не упрекал. Не бросал слов. Но и не прощал.

Это было молчаливое страдание. Тонкое, затянутое. Самое страшное из всех.

Иногда по ночам Марволо слышал его дыхание — сбивчивое, сдержанное, будто Риэль пытался не разбудить даже подушку. А потом — почти неслышный всхлип. Один. Второй. А дальше снова тишина.

Он страдал в одиночку. Не потому что не хотел поддержки, а потому что знал — от того, кто это сделал, никакая поддержка не может быть искренней.

Однажды ночью, когда луна была особенно яркой, Риэль встал с кровати, укрылся одеялом и сел у окна, смотря в сторону сада.

Марволо притворялся спящим. Но услышал, как тот, шепотом, с выдохом, почти не в силах говорить, сказал:

— Мне страшно… Быть здесь. С тобой. С этим домом. С этой жизнью. Мне страшно, потому что я знаю: ты никогда не поймёшь, что именно ты разрушил во мне.

Пауза.

— Но мне ещё страшнее, что я всё ещё здесь. И что он — не со мной.

Утро было серым и прохладным. С первыми лучами солнца Марволо поднялся, как всегда — рано. Он не спал почти всю ночь, раз за разом перебирая в голове слова, которые, возможно, никогда не будут услышаны. Он знал, что Риэль, скорее всего, откажется. Он почти не ел последние дни — как будто сам не хотел, чтобы тело продолжало жить.

Но всё равно он принёс поднос в спальню. На нём была овсянка с мёдом, яблочный сок, немного фруктов и кусочек свежей выпечки с тёплым молоком. Он поставил его на прикроватную тумбу и тихо сел на край кровати, наблюдая за тем, как Риэль спит, почти не дыша, свернувшись в комок.

— Габриэль, — позвал он мягко, почти неуверенно. — Проснись… пожалуйста.

Риэль медленно открыл глаза. Бледные, как фарфор, щёки, тёмные круги под глазами, застывшее выражение лица. Он выглядел ещё хуже, чем до беременности — не потому что тело истощено, а потому что душа, казалось, ушла и не вернулась.

— Что?.. — шепнул он, не глядя в сторону мужа.

— Я… я принёс тебе завтрак. Если захочешь — поешь, — Марволо на мгновение замолчал, сглотнул и добавил: — И… я хотел бы сходить с тобой на могилу. Я знаю, у меня нет права. Знаю, что не заслуживаю этого. Но… я не хочу, чтобы он думал, что я… — голос дрогнул, — ...что я его не ждал. Что он был не нужен. Пожалуйста… даже если ты думаешь, что это ложь. Разреши мне. Ради него.

Риэль долго молчал. Казалось, он даже не слышит его. Потом он медленно сел, отвернувшись к окну, кутаясь в одеяло, как в броню. Его плечи дрожали, хотя он не издавал ни звука.

— Ты сам убил его… — наконец прошептал он. — Сам. Ты дал ему жизнь — и ты же отнял её. Ты не имеешь права даже вспоминать о нём. Не имеешь права на его имя, на его память… на его могилу.

Марволо наклонил голову, как будто принял удар, который ждал. Он хотел было что-то сказать, но Риэль заговорил снова, уже тише, но жёстче:

— Но если я не позволю тебе… — его голос дрогнул, — он… он будет думать, что его никто не ждал. Что он был ошибкой. Что он пришёл в этот мир и никто не хотел даже его первого вздоха…

Он закрыл лицо руками, дыхание сбилось.

— Пусть он услышит ложь, если это всё, что у него может быть. Пусть думает, что его отец сожалеет. Это будет не ради тебя. Это ради него. Мёртвого. Несуществующего. Моего. Единственного.

Он вытер слёзы рукавом одеяла и посмотрел в сторону Марволо впервые за долгое время. Взгляд был острый, полный сломленной боли, но не ярости.

— Можешь пойти. Один. Сегодня.

И снова отвернулся, как будто даже видеть его рядом с собой — слишком.

Марволо шёл по саду медленно, будто под ногами был не гравий, а стекло, и каждый шаг угрожал прорезать ему подошвы. Утро было пасмурным, небо будто тоже не хотело смотреть на то, что происходит. Лёгкий ветер шевелил листву деревьев, и даже в нём слышался какой-то холод.

Том подошёл и замер, как будто его ноги приросли к земле. Он не знал, что говорить. Он никогда не умел — не там, где нужна была правда, а не власть.

Он опустился на колени. Земля была влажной, холодной, и это было справедливо. Он должен был чувствовать хоть крошечную долю того, что чувствовал Риэль все эти недели.

— Привет, — выдохнул он, и голос был сухим, чужим, будто откуда-то издалека. — Я… я не знаю, можно ли говорить тебе это. Я не знаю, слышишь ли ты меня. Но я хочу, чтобы ты знал.

Он провёл рукой по краю земли, как будто боялся дотронуться, испортить, нарушить покой.

— Твоя мама… он самый светлый человек, которого я когда-либо знал. Он был лучшим. Он носил тебя в себе, жил тобой, дышал тобой. Он уже любил тебя больше жизни.

Марволо закрыл глаза. Его дыхание стало неровным.

— А я… я разрушил всё. Я даже не знаю почему. Или знаю, но... это неважно. Всё, что важно — ты должен был жить. Ты должен был плакать, кричать, есть с ложечки, топать по замку в носках… ты должен был быть.

Голос дрогнул, и он замолчал на секунду. Потом продолжил, еле слышно:

— Я убил тебя. Я знаю. Я знаю это. И не прошу прощения ради себя. Я просто… я хочу, чтобы ты знал. Ты был нужен. Ты был важен. Я ждал тебя, даже если не понимал, как сильно. И теперь… теперь каждую ночь я слышу, как ты мог бы смеяться. Как ты мог бы дышать. А вместо этого — тишина.

Он провёл пальцами по земле, как будто хотел согреть её.

— Я не заслуживаю даже быть рядом. Но я здесь. Чтобы ты знал. Ты не был ошибкой. Ты был чудом. Единственным, настоящим. Ты был его счастьем. А значит — и моим.

Он не заметил, как по щекам потекли слёзы. Впервые по-настоящему. Без сдерживания, без контроля. Без магии. Без лжи.

Он опустился лбом к земле, выдыхая в холодную почву, не говоря уже ничего. Там, среди ранней весны и могильной тишины, он впервые действительно остался один — не как Лорд, не как муж, а как человек, который убил самое святое, что у него было.

----------------------------------------------------------знаю что балую вас мои хорошие)