Эпилог. Клятва на подгузниках
На третий день после выписки, когда дом окончательно перестал притворяться местом порядка и покоя, Марк объявил, что у него «срочное заседание семейного совета».
Я стояла у раковины, пытаясь оттереть с бодика Амиры какое-то пятно, которое определённо не должно было быть зелёным. Александр носился по дому с бутылочкой в зубах и Адамом в одной руке, Тимур вопил из переноски, будто ему сообщили, что молока больше не будет, а собака соседей залаяла на весь район — видимо, в знак солидарности.
— Всем собраться в гостиной! — провозгласил Марк. — У меня речь!
Саша с перекошенным от усталости лицом сел на диван, придерживая Тимура, я плюхнулась рядом, прижимая Амиру к груди. Она чмокала, как маленький ежик, уткнувшись в меня. Адам уже заснул в кресле, как маленький Будда — смиренный и наполненный.
Марк встал на табуретку. В руках — пелёнка, свернутая как свиток.
— Я, Марк Александрович Косолапов, торжественно клянусь: быть старшим братом года!
Он сделал пафосную паузу. Саша прыснул со смеху. Я прижала ладонь к губам, чтобы не спугнуть Амиру, которая заснула под грудью.
— Я обязуюсь: защищать, кормить печеньками (по мере допустимого), пугать монстров под кроватью, а также... не менять подгузники. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.
Он посмотрел на нас с вызовом.
— И пусть это будет записано в семейной конституции!
— Подпишемся позже, — буркнул Саша, притягивая Марка к себе и целуя его в макушку.
Я улыбнулась. Мелко, но широко. Глаза предательски щипало — усталость, радость, всё вместе.
Саша потянулся, взял мою ладонь, провёл по ней пальцами, как будто читал карту.
— Т/и...
Я повернулась к нему. В его взгляде было то, чего не было даже в день нашей свадьбы. Безграничное принятие.
— Я знаю, как это безумие выглядит со стороны. Но я бы не променял ни одной ночи. Ни одной пелёнки. Ни одного твоего уставшего взгляда. — Он склонился ко мне, чуть коснулся лба. — Спасибо, что не испугалась нас.
Я шепнула, почти не дыша:
— Спасибо, что не испугался меня.
И тогда он... начал петь.
Тихо, хрипло, чуть сбиваясь — так, как только может петь человек, убаюкивая любовь.
Марк притих. Даже Тимур поджал губы, как будто тоже слушал.
*****
Я проснулась от звука — тонкого, как стрекоза, и в то же время тревожного, как если бы время само зашептало: «Ты теперь мама троих».
Сначала я не поняла, где нахожусь. Мир был в полумраке — утренние лучи пробивались сквозь плотные шторы, размытые в дымке сна. Где-то позади слышалось мягкое сопение. Нет, не одно — трое. Сразу трое. И между ними — Александр, лежащий поперёк, с открытой футболкой и грудничком на животе, как броня из теплого младенца.
Я поднялась на локтях. В груди пульсировала сладкая усталость, и живот ещё помнил всё. Всё, что мы прошли. Я обвела взглядом комнату.
Подгузники, бутылочки, одеяла в беспорядке. Саша дремал, обняв Амиру — она прижалась к его шее, крошечная, но уже с характером: её бровки были сведены, как будто она недовольна температурой воздуха или медлительностью отца.
Тимур крутился в колыбельке, сопел, вздрагивал. Адам, как и полагается старшему, лежал спокойно — будто уже в утробе знал: он будет первым. Он будет тем, кто держит баланс.
Я села на краю кровати, оглядела всех своих мужчин... и девочку-революцию.
— Ну что, банда, — прошептала я, — с добрым утром.
— Лучше бы с доброй ночью, — раздалось хрипло со стороны двери.
Марк. В мятой футболке, с подушкой, которую он зачем-то всё ещё держал за собой, как защитный щит. Он почесал нос и зевнул.
— Мама, я тут подумал... — Он зашёл и плюхнулся рядом, к Саше. — Я готов быть старшим братом года. Но если меня заставят менять подгузники — я пишу заявление об увольнении.
Я засмеялась — сначала внутри, потом вслух. Смех вышел тихим, потрёпанным, но таким настоящим, что захотелось заплакать от счастья.
— Ты герой, — прошептал Саша, не открывая глаз. — Ты уже принял Амиру на живот. Это высшая форма доверия.
— Адам не какает, он философ, — заявил Марк с серьёзным видом. — Тимур — это я в младенчестве. Вертится, орёт и всех достаёт. А она...
Он посмотрел на Амиру.
— ...Она главная. Даже когда спит.
Саша приподнялся, укутал Амиру получше. Потом медленно посмотрел на меня. В его взгляде было всё: усталость, любовь, то самое «я всё ещё не верю», и ещё — уязвимость, которую он редко показывал.
— Ты... справляешься, — прошептал он.
Я вздохнула.
— Нет. Но я здесь. И этого пока достаточно.
Он кивнул. Потом наклонился и поцеловал меня в висок. Тепло его губ — как тёплый плед. Укрывает изнутри.
— Я обещаю тебе, — сказал он шёпотом, когда я уже почти задремала, — ты не будешь одна ни в одном из этих дней. Ни в страхе, ни в счастье. Я рядом. Навсегда.
А потом, когда в доме наконец стало тихо, он остался в полутьме и начал петь. Не громко, почти беззвучно. Колыбельную.
Голос его был чуть охрипшим, но мягким. Мелодия — не то народная, не то выдуманная на ходу. Но в ней было главное: любовь, которую не нужно было объяснять.
Я лежала с закрытыми глазами, и вдруг — сердце отозвалось.
Там, где когда-то был холод, теперь билось что-то другое.
💭 Флэшбек пронёсся тихо, как запах из прошлого.
Слово «няня» — как кличка, с которой я когда-то пришла в этот дом. С бумажкой, пропитанной дождём. С желанием просто выжить.
И вот я — в центре дивана, с детьми, мужем, сыном. В пижаме, без макияжа, с крошками на плече, но с сердцем, полным.
Как? Когда?
"Я не искала чуда," — всплывает в памяти. — "Мне бы сухие носки, и чтобы никто не орал..."
Теперь трое орут. Но я счастлива.
Вывод?
Случайностей не бывает.
Просто однажды ты берёшь ребёнка за руку — и в нём находишь дом.