Глава 18
⚠️Глава будет эмоционально тяжёлой.
Ни-ки стоял перед Джией, весь как из льда — ни следа того человека, который когда-то держал её так бережно. Лёгкая усмешка исказила его губы, словно всё происходящее забавляло его.
— Ты скучала? — усмешка стала шире, почти презрительной.
Он чуть наклонил голову, глядя на неё сверху вниз, будто она была какой-то наивной девчонкой.
Джиа, всхлипывая, подошла ближе и едва коснулась его.
Он тут же резко оттолкнул её — холодно, почти с брезгливостью.
— Почему ты... такой холодный? — прошептала она. Голос дрожал. — Я сделала что-то не так?
Ни-ки фыркнул. Лёгкий смешок — жестокий, пустой.
— Ты правда не понимаешь?
Он шагнул ближе, глядя ей прямо в глаза.
— Как ты думаешь, почему я стал тебе так близок? Почему вдруг "полюбил"? А?
Джиа сглотнула, не в силах вымолвить ни слова.
Он видел её растерянность — и будто наслаждался этим.
— Ладно, — сказал он, наклонившись, будто раскрывает грязную тайну. — Давай я разъясню всё.
Его голос стал тёмным, глухим.
— Помнишь день, когда ты и твоя мать впервые приехали в наш дом? Шесть лет назад.
Этот день я не забуду никогда.
Её сердце сжалось. Она знала, что он сейчас скажет — но молилась, чтобы ошибалась.
— Вы разрушили мою семью, Джиа. — Он сказал это ровно, спокойно, даже лениво.
— Из-за вас мой отец выгнал мою мать. Из-за вас она ушла из дома.
Он усмехнулся ещё раз — медленно, издевательски.
— В тот день я поклялся уничтожить тебя.
У Джии подкосились ноги.
— И знаешь, что смешно? — продолжал он, будто делится чем-то забавным. —
— Я даже не знал КАК. Ты была ребёнком. Но потом... ты выросла. И влюбилась в меня.
Он провёл пальцами по волосам, словно вспоминая приятную игру.
— Вот тогда я и понял: через твои чувства я раздавлю тебя сильнее всего.
Татуировки? Машина? Мои "признания"? Все эти милые моменты?
Он ухмыльнулся холодно.
— Это часть плана, Джиа. Просто чтобы ты поверила.
Слёзы катились по её щекам. Она едва дышала.
— Ни-ки... о чём ты? Это неправда... — прошептала она.
Он перебил её жёстко, как ударом.
— И наконец-то, — сказал он спокойно, почти удовлетворённо, — я смог уничтожить тебя.
Посмотри на себя. Ты дрожишь. Ты раздавлена.
Ты ведь правда думала, что я люблю тебя?
Он тихо рассмеялся.
— Смешно. Жалко.
Её ноги задрожали сильнее.
— Ты и твоя мать забрали у нас всё. Ей отдали должность, которая принадлежала мне.
Вы умеете только разрушать. Даже твой собственный отец тебя бросил — неудивительно.
Щелчок.
Резкий, громкий.
Джиа со всей силы ударила его по щеке.
Её голос прорезал тишину:
— Заткнись.
Не смей...
Не смей говорить про мою мать.
Ни-ки резко выпрямился, глядя на трясущуюся Джию сверху вниз, как на сломанную игрушку.
Хищная, жестокая улыбка тронула его губы.
— И вот наконец, — тихо, почти шепотом, но с ядром в каждом слове, — когда дочка своей «идеальной» мамочки переспала со мной... я абсолютно доволен.
Потому что разбил сердце её дочери.
Его слова ударили сильнее пощёчины.
Джиа дернулась, всхлипнула — и начала бессильно бить его в грудь, дрожащими кулаками, умоляя, чтобы он замолчал.
— Хватит... замолчи... хватит...
Он поймал её запястья резко, жёстко, будто сталью.
— Что? — холодно процедил он, приближаясь так близко, что она чувствовала его дыхание.
— Не нравится правда?
Он резко толкнул её.
Джиа упала на холодную землю, снег хрустнул под её телом.
Её руки дрожали, слёзы струились непрерывно, грудь сжимала боль, которая разрывала изнутри.
Она смотрела на него, будто видела чужого человека.
Ни-ки медленно подошёл.
Присел на корточки перед ней, как перед раненым зверьком.
Он схватил её за подбородок, поднял её лицо, заставляя посмотреть ему в глаза.
Её глаза — такие красивые, такие живые раньше — сейчас были красными, разбитыми, полными боли и ненависти.
Он смотрел на неё долго.
Слишком долго.
Будто хотел запомнить каждую трещину, которую сам же сделал.
— Теперь, Джиа...
Он говорил тихо, жестоко спокойно.
— Мы в расчёте.
Её дыхание сбилось.
— Иди домой, — сказал он ледяным голосом.
— И соберись.
Он чуть наклонился ближе.
— И знай одно: я в любой момент могу рассказать твоей маме правду.
О том, какая ты теперь "невинная".
Моя наивная сестрёнка.
Он отпустил её подбородок, словно что-то грязное.
Джиа сжалась, словно от удара.
Ни-ки встал, отряхнул руки и, повернувшись к ней спиной, бросил через плечо:
—Больше не доставай меня.
Живи, как жила.
Он не посмотрел назад.
Не позволил себе.
Хотя именно этот вид — её маленькое, сломанное тело на снегу, её разбитый взгляд — рвал его на куски так, как он даже не ожидал.
Но он ушёл.
А Джиа осталась сидеть на холодной земле.
Всё ещё не в силах подняться.
Сжимая снег так сильно, что пальцы побелели.
Пытаясь хотя бы чем-то охладить боль, которая жгла её грудь.
И ночной воздух был единственным свидетелем её беззвучного крика.
______________________________________
Джиа вернулась домой поздно.
Она прошла мимо всех тихо, будто тень, поднялась в свою комнату и закрыла дверь.
Она хотела лишь одного — чтобы эта боль хоть на мгновение отпустила.
Она дрожащими пальцами схватила маленький острый предмет со стола, больше из бессилия, чем из настоящего намерения. Её рука дёрнулась — резкое, хаотичное движение, будто она хотела заглушить внутреннюю боль хоть чем-то внешним.
Когда она вышла в ванную, вода стекала по её рукам, смывая следы отчаяния, но не принося облегчения.
В этот момент дверь в её комнату тихо приоткрылась.
Домработница, одна из тех, кто видел Джию растущей, вошла, собираясь собрать бельё. И застыла.
— Госпожа Джиа... — её голос дрогнул.
Джиа резко обернулась, словно пойманная на самом сокровенном.
— Прошу... никому ни слова, — тихо, почти умоляя, сказала она.
— Но... ваша рука... — домработница сделала шаг ближе, глаза наполнились тревогой.
— Всё хорошо, — Джиа попыталась улыбнуться, но улыбка вышла слабой, как разбитое зеркало.
Женщина кивнула, но в её взгляде читалось беспокойство.
— Я принесу аптечку, госпожа. Только подождите.
Она быстро вышла, оставив Джию одну в тишине, где слышалось только её прерывистое дыхание.
Вернувшись, домработница осторожно обработала рану и тихо сказала:
— Я никому не расскажу. Обещаю. Но, пожалуйста... берегите себя.
Эти слова прорвались сквозь стены, которые Джиа строила так долго.
Она снова заплакала — тихо, беззвучно.
В голове снова звучали слова Ни-ки...
слова мамы, когда та предупреждала её быть осторожной:
«Ты же знаешь, он твой брат... будь аккуратна...»
Теперь эти слова казались приговором.
Она понимала, что мама может возненавидеть её, если узнает правду.
______________________________________
Тем временем Ни-ки был на тусовке.
Громкая музыка, смех, люди — всё вокруг расплывалось.
Он пил, шутил с друзьями, делал вид, будто у него отличное настроение.
Но в голове вспыхивали образы:
Джиа, сидящая на снегу, её слёзы, её голос, дрожащий от боли.
Его зубы сжимались.
Он пил ещё.
______________________________________
Утро.
Джиа не выходила из комнаты.
Домработница робко сказала родителям:
— Она сказала, что не голодна... и не выйдет.
Но прошло уже несколько часов.
Мама Джии забеспокоилась:
— Может, она заболела?
Она хотела зайти, но дверь была заперта.
Ни-ки слышал разговоры вскользь.
Сначала он отмахивался — сама виновата, сама драматизирует.
Но когда услышал, что она уже третий день почти ничего не ест — что-то сжалось внутри.
Когда домработница в очередной раз поднималась по лестнице с подносом, тихо ступая по деревянным ступеням, наверху внезапно появился Ни-ки. Он молча перехватил у неё поднос, будто делал это всегда.
— Я сам отнесу, — коротко сказал он, уже собираясь идти дальше.
Но домработница нерешительно коснулась рукава его рубашки.
— Господин Ни-ки... — её голос был робким, но в нём звучала решимость. — Я знаю... вы очень заботитесь о госпоже Джие. Как брат. Поэтому... я должна вам кое-что сказать.
Он остановился. Медленно обернулся. Его взгляд стал холоднее, внимательнее.
— Говорите.
Домработница нервно сжала пальцы.
— Три дня назад, когда я вошла в комнату молодой госпожи... она была в ванной. И... её рука... она вся была в крови...
Ни-ки резко напрягся. Будто воздух вокруг стал тяжелее.
— Что? — его голос стал низким, опасно тихим.
Женщина поспешила продолжить:
— Она умоляла меня никому не рассказывать. Просила молчать. Но... господин Ни-ки... поговорите с ней. Кажется, у неё... серьёзные проблемы.
Его сердце ударило больно, как кулак в стену.
Шок. Злость. Страх. Вина — холодная, режущая, как лёд.
Внутри всё вспыхнуло:
Это из-за меня.
Он сам толкнул её туда.
Он хотел разбить ей сердце, но не уничтожить её. Не довести до такой бездны.
Кулаки сжались так сильно, что побелели костяшки.
Он едва удержался, чтобы не выругаться вслух.
— Понятно, — только и сказал он, но в этом слове было больше ярости, чем в крике.
Он развернулся и быстрым шагом направился к её комнате. Каждый шаг отдавался в груди глухим эхом — будто он шёл не по дому, а по собственному чувству вины.
Рука легла на дверную ручку.
Он вдохнул, пытаясь взять себя под контроль.
И затем Ни-ки вошёл в её комнату.
Он постучал в дверь.
— Я сказала, что не голодна! — раздражённо выкрикнула Джиа. — Уйдите!
Ни-ки тихо открыл дверь сам.
Джиа замерла.
Она лежала на кровати, уставшая, болезненно бледная. На её руке — небрежно перевязанный бинт, чуть сползший с запястья.
Ни-ки несколько секунд просто смотрел на неё — молча, как хищник, который оценивает ситуацию.
А затем медленно подошёл и сел рядом, будто пришёл на обычный разговор, а не к девочке, которая три дня исчезала из жизни.
— Вижу, ты снова решила голодать, — спокойно сказал он.
Она отвела взгляд и попыталась спрятать руку под одеяло.
Но он перехватил её запястье раньше, чем она успела.
— Покажи.
Его голос был тихим, но таким, с каким спорить невозможно.
Он осторожно потянул бинт вверх, открывая край повреждения.
Глаза Ни-ки сузились, дыхание стало глубже.
Он не повысил голос. Не вспыхнул.
Но напряжение вокруг него стало почти осязаемым.
— Зачем ты это сделала? — холодно спросил он, глядя ей прямо в глаза.
Джиа дёрнулась, попыталась отнять руку — он удержал, но без боли, просто не позволив ей сбежать.
— Это... не твоё дело, — прошептала она.
Он наклонился ближе, его дыхание коснулось её щеки.
— Не моё? — он чуть усмехнулся. — Тогда почему из-за "не моего дела" ты три дня лежишь как тень?
Почему из-за "не моего дела" ты едва не свалилась без сил?
Его пальцы крепче сжали её запястье, но осторожно — как будто он боялся сделать хуже, хотя лицо оставалось ледяным.
— Такие вещи меня не пугают, Джиа.
Он говорил спокойно, почти лениво.
— Они раздражают.
Ни-ки приблизил лицо к её уху — так, что она почувствовала его тёплый голос на своей коже.
— Перестань вести себя жалко, — прошептал он. — Ты не ребёнок. Хватит делать глупости.
Он отпустил её руку.
Но не резко — мягко, бережно.
Джиа сжала простыню пальцами, а горло предательски дрогнуло.
Он наклонился, понизив голос: мягко, но с хищной ноткой, опасной.
— И если ты сейчас не поешь... я расскажу твоей маме о той ночи.
Мгновение — и её глаза расширились.
Лицо побледнело ещё сильнее.
Она рывком села, схватила ложку и начала есть, торопливо, неровно.
Слёзы падали в тарелку, смешиваясь с супом.
Ни-ки смотрел.
Взгляд стальной, почти холодный — но пальцы, стиснутые на коленях, выдали его ярость и вину.
Когда по её щеке скатилась крупная дрожащая слеза, он протянул руку и стер её подушечкой пальца.
— Хватит плакать, — тихо, почти ласково.
Слишком ласково для того, кому якобы всё равно.
Она резко оттолкнула его руку.
Съела половину. Оставила ложку.
Ни-ки поднялся.
Взял поднос.
Уже у двери обернулся — и медленно провёл взглядом по её перевязанной руке. Губы дрогнули — едва заметно.
— Умничка, — произнёс он тихо, почти шелковым голосом. — Всегда будь такой послушной.
Он вышел.
А Джиа осталась сидеть на кровати, прижимая больную руку к груди, дрожа от смеси ярости, страха, унижения и той странной, мучительной тяги, которую она ненавидела сильнее всего.
_____________________________________
Ни-ки, выходя из комнаты, прекрасно понимал, на что идёт.
Но стоило двери захлопнуться, как внутри что-то сжалось — резко и болезненно.
Он ненавидел признавать это, но его ранило то, что Джиа действительно сломалась.
Та самая девчонка, которая годами сводила его с ума, вызывала ярость одним своим взглядом... теперь плакала из-за него.
Он ведь добился того, чего хотел.
Должен был чувствовать удовлетворение.
Должен был наслаждаться её слабостью, её болью, её зависимостью от него.
Но вместо этого ощущал только беспокойство, раздражающее, жгучее.
Беспокойство... и что-то похуже.
Конечно, как мужчина, Ни-ки не мог позволить себе слабости — особенно перед ней, перед своим врагом.
Перед девчонкой, которая разрушила его жизнь.
Но чем сильнее он пытался убедить себя в ненависти, тем отчётливее понимал:
он влюбился в неё.
Глупо, яростно, без права на эту любовь.
И это бесило его больше всего.
Джиа должна была страдать.
Так было правильно, так было справедливо — так он повторял себе снова и снова.
Но почему каждый её сломанный взгляд резал его сильнее любых ран?
Почему её боль отдавалась эхо в его собственной груди?
Почему страдает больше он?