17 глава
Не представляю, что бы я делала без тебя
Не представляю, что бы я делала без тебя.
Не представляю, что бы я делала без тебя.
За дверью слышится какой-то невнятный шум. и я,повернувшись, вижу подсунутый под дверь конверт.Горизонтальная полоска света дрожит, человек за дверью медленно поворачивается и уходит.
Осторожно поднимаюсь с кровати, подхожу, наклоняюсь и поднимаю конверт. Открываю и достаю рисунок,выполненный в печальных, тусклых цветах. На листке хмурый Егор с букетиком увядших цветов в руке. Под рисунком короткая подпись — «Извини».
Снова ложусь, кладу листок на грудь и крепко закрываю глаза.
Доктор Дейвид сказала, что я боец.Сказать по правде, я уже не уверена.
Егор:
Я облажался,по крупному. И сам это понимаю.Подсунув под дверь конверт с извинением, спешу прочь из нашего крыла и прохожу по восточному вестибюлю больницы. Телефон держу в руке, как будто чего-то жду.Сообщения. Уведомления. Чего угодно. Она ведь уже видела рисунок, верно? Свет в палате был включён. И тем не менее,ничего. Полное радиомолчание с самой нашей ссоры.
Что делать? Она даже разговаривать со мной не желает.
Отправляю это сообщение Майку и хмурюсь, представляя,как он потешается надо мной. Надо же, думает, парень так запал на девчонку, что от отчаяния даже обратился к нему за советом.
Дай ей немного времени, - отвечает он.
Хоть кричи. Я раздраженно вздыхаю. Время. Какое еще время, если каждая минута ожидания убивает.
Плюхаюсь на скамейку и с минуту наблюдаю за входящими и выходящими людьми. Створки дверей сдвигаются и раздвигаются, и я вижу детей, боязливо держащихся за руки родителей, медсестер с усталыми глазами, спешащих домой после смены. Посетителей,торопливо надевающих пальто и куртки. Впервые за несколько последних дней ловлю себя на том, что хотел бы оказаться одним из них.
Живот громко урчит, и я решаю зайти в кафетерий —перекусить и немного отвлечься. Направляюсь к лифту и невольно замираю, услышав доносящийся из-за ближайшей двери знакомый голос.
—No evie dinero,no puedepogarlo. — Тон грустный, угрюмый. Dinero. Деньги. В средней школе мы два года учили испанский, и я могу сказать всего-то пару фраз, но это слово понял. Приоткрываю дверь, заглядываю и вижу, что попал в часовню с большими витражными окнами и классическими деревянными скамьями. Все здесь выглядит и даже как будто пахнет стариной и церковью, создавая поразительный контраст с общим дизайном центра, стильным и современным.
На передней скамье нижу Майка опершись локтями о колени и наклонившись вперед, он разговаривает с кем-то по Фейстайму
—Yo tambien te extrano. Lo se. Te amo, Mama.
Майк заканчивает разговор по телефону и закрывает лицо руками.
Я тяну тяжелую дверь. открываю пошире, и петли громко, противно скрипят,
Он оборачивается и смотрит на меня удивленными главами.
— Часовня? — спрашиваю я, и мой голос звучит слишком громко, отражаясь от стен в просторном помещении. Иду к нему по проходу.
Он оглядывается и невесело улыбается:
— Моей маме нравится, когда я бываю здесь.
Я — католик, но она куда более ревностная католичка. —Майк вздыхает, опускает голову на спинку скамьи. — Мы невиделись два года. Хочет, чтобы я приехал, навестил ее.
Теперь уже удивляюсь я. Сажусь напротив, через проход,на безопасном расстоянии. Два года - срок действительно немалый.
— Ты так давно не виделся с матерью? Что же она тебе сделала?
Но качает головой, и в его глазах мелькает тень печали.
— Дело не в этом. Их депортировали в Колумбию. Я же родился здесь, и они не стали забирать меня с собой, потому что там нет таких врачей. До восемнадцати я официально нахожусь «под опекой государства». Вот так-то.Не могу даже представить, как такое случилось. Как можно депортировать родителей больного кистозным фиброзом?Родителей смертельно больного?
— Да, дело плохо.
Майк кивает:
— Мне так их не хватает.
Провожу ладонью по волосам:
—Майк, тебе нужно поехать! Нужно навестить их.
Он вздыхает, смотрит на большой деревянный крест,установленный за кафедрой проповедника, и я вспоминаю то единственное слово, которое понял, когда подслушивал разговор. Dinero.
— Дорого. Мама хочет прислать деньги, но не может позволить себе такие траты. А уж я, конечно, не стану отбирать у нее последнее и оставлять перед пустым столом.
— Послушай, — быстро говорю я, — если дело только в деньгах, я могу помочь. Серьезно. Не хочу выставлять себя каким-то богатеньким ублюдком, но это не вопрос... — Еще не договорив, понимаю, что из этого ничего не получится.
— Хватит. Перестань. Майк поворачивается и обрывает меня взглядом, после чего лицо его смягчается. – Я... Я как нибудь разберусь.
Мы оба умолкаем. В тишине большого от крытого пространства у меня начинает звенеть в ушах. Вопрос не в деньгах. Кроме того, я получше многих знаю, что они решают не все. Может быть, когда-нибудь это дойдет и до моей матери.
— Тем не менее спасибо. — говорит наконец Майк и улыбается. — Кроме шуток.
Я киваю, и мы снова умолкаем. Какая несправедливость, что вот надо мной мать трясется, как курица над цыплятами, а кого-то отрывают от собственного сына. Я жду не дождусь восемнадцатилетия, считаю оставшиеся дни. Майк. наоборот,пытается замедлить время, потому что ему этого самого времени нужно как можно больше.
Мне так легко было сдаться, сопротивляться лечению и жить сегодняшним днем. Но теперь, рядом со Валей и Майком,время обрело большую ценность и мне дорога каждая секунда.
Вот это и пугает больше всего.
Вечером я лежу на кровати, смотрю в потолок и впервые за последнее время делаю ингаляцию без Вали.
Есть что-нибудь?
Сообщение приходит от Макса, и настроения оно не добавляет, потому что ответ на него оглушительное нет.
От Вали по-прежнему ничего. Ни даже записочки. А я только и думаю о ней. И чем длиннее молчание, тем оно хуже. Ничего не могу с собой поделать: представляю, что вот я рядом с ней, что могу протянуть руку и дотронуться до нее,загладить вину.
Чувствую, как что-то поднимается в груди, в кончиках пальцев, под ложечкой. Желание коснуться гладкой кожи ее руки, шрамов на теле.
Но этого не будет никогда. Дистанция между нами останется, не исчезнет и не сократится. Полтора метра навсегда.
Короткий двойной сигнал. Хватаю с надеждой телефон,но это всего лишь уведомление с Твиттера. В полном расстройстве бросаю телефон на кровать.
Какого черта, Валя ? Нельзя же злиться целую вечность. Или можно?
Нет, так нельзя. Нужно все исправить.
Выключаю небулайзер, выглядываю в коридор — что там, чист ли горизонт? Вижу, как Джули заходит с капельницей в одну из дальних палат, выхожу и спокойно,зная, что время у меня есть, иду мимо пустого сестринского поста и останавливаюсь у ее двери, за которой играет негромкая музыка.
Она на месте.
Перевожу дух, поднимаю руку и стучу костяшками пальцев по дереву.
Музыку выключают. Слышу приближающиеся шаги...Она подходит и в нерешительности застывает у порога.
Наконец дверь открывается...
Я вижу перед собой ее карие глаза, и мое сердце переключается в ускоренный режим.
Как же хорошо.
— Вот ты где, — негромко говорю я.
— Вот я где, — бесстрастно подтверждает она и прислоняется к дверному косяку с таким видом, как будто и не игнорировала меня сегодня весь день. — Твой рисунок получен. Ты прощен. Отойди.
Я тут же отхожу к дальней стене, обеспечивая требуемую дистанцию в полтора метра. Мы смотрим друг на друга, и она моргает, а потом бросает быстрый взгляд на сестринский пост и опускает голову.
— Ты пропустила наши процедуры.
Она, похоже, не ожидала, что я вспомню об этом, но все равно молчит. Замечаю, что глаза у нее покраснели, как будто она плакала. И вряд причиной слез могли стать те мои слова
— Что происходит?
Валя глубоко издыхает, а когда начинает говорить, я слышу в ее голосе нервное напряжение:
— У меня сильное воспаление возле гастростомической трубки. Доктор Дейыид опасается сепсиса. Завтра утром она собирается иссечь зараженные ткани и заменить трубку.
Я смотрю ей в глаза и вижу, что напряжение связано не только с нервами. Ей страшно. Так хочется подойти и взять ее за руку, сказать, что все пройдет удачно, что ничего плохого не случится.
— Я буду под общим наркозом.
Что? Под общим наркозом? С ее легкими, работающими лишь на 35 процентов?
Хватаюсь за идущий вдоль стены поручень, чтобы не сорваться с места.
— Черт. Уверена, что твои легкие справятся с таким? —Секунду-другую молчим, и полтора метра между нами ощущаются милями. Потом она отводит глаза и, оставив мой вопрос без ответа, говорит:
— Но забудь принять лекарство на ночь и поставить ночное питание, ладно?
Сказать что-то я уже не успеваю, потому что она закрывает дверь.
Пересекаю коридор к ее палате, протягиваю руку, кладуна дерево ладонь. Знаю, Валя там. по другую сторону двери. Я выдыхаю, вдыхаю, прижимаюсь к двери лбом и шепчу:
— Все будет хорошо.
На двери висит табличка. Поднимаю глаза и читаю:
НИЧЕГО НЕ ЕСТЬ И НЕ ПИТЬ ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ. ОПЕРАЦИЯ В 6.00
Пока не засекли, убираю руку, возвращаюсь по коридору в свою палату и падаю на кровать. Обычно Валя полностью себя контролирует. Что же изменилось на этот раз? Может быть, дело в родителях? Или она так расстроилась, понимая,что ее легкие могут не справиться?
Поворачиваюсь на бок, утыкаюсь взглядом в свой рисунок с легкими на стене и вспоминаю похожий в ее палате. Эмили.
Конечно. Вот почему она так разволновалась.Завтрашняя операция — ее первая без Эмили. А что, если...Меня как будто подбрасывает пружиной. Сажусь, достаю из кармана телефон и, может быть, впервые в жизни ставлю будильник на 5.00. Потом беру с полки коробку с художественными принадлежностями и приступаю к планированию.
➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖
глава, которую выждали около полтора месяца. Сори,за ошибки 😶🌫️🤙🏻