7 глава
— У вас такое не принято, да? Извините. Мы прошли через столько...-говорит моя мать
Она умолкает под строгим взглядом медсестры, которая сметает со стойки визитку и деньги и твердо, тоном не терпящим возражений, говорит:
— Не волнуйтесь. Ваш сын в хороших руках. — Она всовывает сотенную маме в руку, кладет в карман визитку и, чуть повернув голову, смотрит в мою сторону.
Я отступаю в палату, закрываю за собой дверь и трогаю воротник футболки. Иду к окну. Возвращаюсь и сажусь на кровать. Снова иду к окну. Стены берут меня в кольцо и начинают сдвигаться, давить. Я поднимаю жалюзи.
Не могу больше. Мне нужно выйти. Нужен воздух без запаха антисептика.
Открываю встроенный шкаф, снимаю с вешалки толстовку, надеваю и выглядываю в коридор — проверить, чист ли горизонт.
На сестринском посту ни Кейт, ни мамы, но за столом говорит по телефону Эмили. Дальше выход и за ним единственная в здании лестница, которая ведет на крышу.
Тихонько закрываю дверь в палату, пробираюсь по коридору и, пригнувшись, пытаюсь незаметно проскользнуть мимо поста. При росте в метр восемьдесят я делаю это с изяществом слона, крадущегося с завязанными глазами.Эмили поднимает голову, смотрит на меня, и я прижимаюсь спиной к стене, делая вид, что сливаюсь с ней.
Не спуская с меня глаз, она отводит в сторону трубку.
— И куда это ты направляешься?-спрашивает она
Показываю пальцами, что собираюсь прогуляться.
Эмили качает головой. Знает, что мои передвижения ограничены третьим этажом; на прошлой неделе я уснул возле вендорного автомата в корпусе 2, из-за чего меня объявили в общебольничный розыск. Складываю руки в умоляющем жесте и с надеждой, что изливающееся из моей души отчаяние растопит ее решимость.
Поначалу ничего. Лицо каменное, взгляд неуступчивый. Потом она закатывает глаза, бросает мне маску и машет рукой — путь свободен.
Слава богу. Больше всего на свете мне нужно выбраться сейчас из этого стерильного ада.
Подмигиваю Эмили. Вот она, по крайней мере, человек.
Я выхожу из нашего кистозно-фиброзного крыла, толкаю тяжелую дверь и торопливо поднимаюсь по бетонным ступенькам, хотя легкие уже горят после одного этажа. Кашляя, цепляясь за перила, миную четвертый, потом пятый этаж и наконец на шестом останавливаюсь перед большой красной дверью со сделанной через трафарет надписью: АВАРИЙНЫЙ ВЫХОД. СИГНАЛИЗАЦИЯ СРАБАТЫВАЕТ ПРИ ОТКРЫВАНИИ ДВЕРИ. Я достаю из заднего кармана бумажник, а из бумажника сложенный плотно доллар, который держу именно для таких вот ситуаций. Привстаю и подсовываю доллар под переключатель сигнализации, так что система теперь не сработает, потом приоткрываю дверь и выскальзываю на крышу.
Я кладу бумажник между косяком и дверью, чтобы она не закрылась за мной. Урок, выученный на собственной шкуре. У мамы случился бы сердечный приступ, если бы она увидела, что я подпираю дверь бумажником «Луи Виттон», купленным мне несколько месяцев назад. Дурацкий, если подумать, подарок тому, кому некуда ходить, кроме больничного кафетерия. По крайней мере в качестве подпорки сгодился.
Я встаю, делаю глубокий вдох и тут же кашляю от обжегшего легкие холодного зимнего воздуха. И все равно, как же хорошо под открытым небом. Не то что в западне, за унылыми стенами.
Я потягиваюсь, смотрю на бледно-серое небо. Обещанные ветром снежинки, медленно кружась, падают на волосы и щеки. Подхожу к краю крыши, сажусь на ледяной камень и свешиваю ноги. Выдыхаю. Чувство такое, словно это первый выдох с тех пор, как я попал сюда две недели назад.
Сверху все выглядит чудесно.
В какую бы больницу меня ни заносило, я всегда и везде ищу возможность выбраться на крышу.
В Бразилии мне довелось увидеть парады: танцующие внизу люди напоминали вырвавшихся на свободу пестрых, разноцветных муравьев. Я видел спящую Францию, сияющую вдалеке Эйфелеву башню, окна, гаснущие в квартирах на третьем этаже, лениво восходившую луну. Я видел пляжи в Калифорнии, бескрайний океан и людей, плещущихся в сказочно прекрасных волнах с первым утренним светом.
Все такое разное. Каждое место уникально. Одинаковы только больницы, из которых я вижу мир.
Этот город живет не гуляньем, но тихим, домашним уютом. Наверно, я должен был бы чувствовать себя комфортнее, но выходит наоборот. Может быть, потому, что впервые за восемь месяцев до дома можно доехать на машине. Дом.Кати и Макса. Там, сопя и пыхтя, мои одноклассники ползут к экзаменам, к тем университетам «Лиги плюща», которые выбрали для них родители. Там моя спальня, моя долбаная жизнь, пустая и необжитая.
Я вижу фары машин, проносящихся по дороге рядом с больницей, мигающие вдалеке праздничные огоньки, смеющихся детей на льду замерзшего пруда по соседству с небольшим парком.
Во всем этом есть какая-то простота. Некая свобода, отзывающаяся зудом в кончиках пальцев.
Помню, как мы с Максом катались на замерзшем пруду, через улицу от его дома, как холод пробирал до костей. Мы играли там часами, соревновались, кто проедет дальше, не упав, кидались друг в друга снежками, делали снежных ангелов.
Ни минуты на скуку, и так до тех пор, пока не появлялась мама и не затаскивала меня домой.
В больничном дворе мелькает свет. Я смотрю вниз и в палате на третьем этаже вижу девушку с наушниками за ноутбуком. Вглядываясь в экран, она что-то печатает.
Минутку.
Я присматриваюсь.Валя.
Холодный ветер треплет волосы, и я, не сводя с нее глаз, натягиваю капюшон.
Чем она так занята в субботний вечер?
На тех видео Валя совсем другая. Что изменилось? Неужели дело в этом? В больнице? Таблетки, процедуры, белые стены... Они давят на тебя и душат медленно, день за днем.
Я встаю, балансируя на краю крыши, и смотрю вниз, на двор, лежащий семью этажами ниже, на мгновение представляя невесомость, абсолютное забвение падения. Вижу, как Валя поднимает голову, смотрит в окно, и наши взгляды встречаются в тот самый миг, когда порыв ветра вышибает из меня дух. Пытаюсь вдохнуть, но мои дерьмовые легкие втягивают лишь крохи кислорода. Воздух застревает в горле, и меня сотрясает приступ кашля.
Грудная клетка вопит от боли, кашель выбивает из легких остатки воздуха, глаза начинают слезиться.
Справиться с кашлем в конце концов удается, но...
Голова идет кругом, в глазах темнеет.
Меня шатает. Я пытаюсь сфокусировать взгляд на красной двери аварийного выхода, на крыше, хоть на чемнибудь. Смотрю на руки, приказываю тьме рассеяться и понимаю, что пропасть за краем крыши все еще рядом, что донее лишь дюйм.
Валя:
Дверь хлопает,и я,застегиваюсь на ходу куртку,несусь по ступенькам на крышу. Сердце колотится, стучит в ушах, и я едва слышу за спиной собственные шаги.
Безумец.
Перед глазами он — стоит на краю крыши и, кажется,вот-вот сорвется, улетит навстречу смерти, а на лице, в каждой черточке, — страх. Ничего похожего на тусамодовольную ухмылку.
Хрипя и задыхаясь, миную пятый этаж и останавливаюсь на секунду перевести дыхание. Хватаюсь потными руками за холодные металлические перила. Смотрю вверх. Кружится голова, и горло жжет огонь. Я не успела даже прихватить портативный кислородный концентратор. Всего два этажа. Еще два этажа. Заставляю себя идти, командую ногам: левая,правая, левая, правая...
Вот наконец и дверь на крышу. Чуть приоткрыта. И ярко-красная, готовая сработать кнопка тревоги.
Я замираю в нерешительности. Смотрю на дверь, смотрю на кнопку и снова на дверь. Почему не сработала сигнализация? Что-то сломалось?
Вот оно что. Помешала сложенная банкнота. Это из-за нее не завыла сирена, оповещая всю больницу о том, что какой-то чокнутый с кистозным фиброзом и суицидальными наклонностями выбрался на крышу.
Я качаю головой. Сумасшедший, но не дурак. Дверь держит бумажник, и я протискиваюсь в щель, предварительно но убедившись, что банкнота осталась на месте. Останавливаюсь и впервые, преодолев сорок восемь ступенек, вдыхаю по-настоящему.
Я оглядываю крышу, и от сердца отлегает. Он все-таки отошел от края на безопасное расстояние и не свалился во двор. Поворачивается и с удивлением смотрит на меня.Холодный ветер покусывает лицо и шею; я затягиваю потуже красный шарф и, убедившись, что бумажник на месте, решительно направляюсь к безумцу.
— Жить надоело? — кричу я, останавливаясь на безопасной, два с лишним метра дистанции.
Но знаю, как ему, но мне уж точно умирать не хочется.
Щеки и нос у него покраснели от холода, на волнистых белых волосах и капюшоне бордовой толстовки лежит тонкий слой снега. Может, не такой уж и придурок?
Я бы, наверно, даже убедила себя в этом, но тут он снова открывает рот.
Пожимает плечами, кивает туда, где только что стоял на краю крыши:
— У меня легкие, как тост. Так что, пока есть-говорит он
➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖
У меня начались каникулы, так что породы буду выходить чаще) Сори,за ошибки