Непобеда.
Новость о состоянии Лии сломила Дэнни. Он просидел всю ночь в больничной палате, не отрывая взгляда от бледного лица дочери, подключенной к мониторам. Оторвать его от этого поста смог только менеджер утром, его голос был неумолим, как будильник.
- Дэнни, им нужен тренер. Собранный. С ясной головой, - он говорил жестко, без обычной фамильярности. - Команде нужен лидер, а не выжатая тряпка. Ты ничего не изменишь здесь, но можешь всё изменить для них на турнире.
Единственное, что давало Дэнни силы пошевелиться, - это слова врачей. Предварительный вердикт звучал почти обнадеживающе на фоне его страха: «Сильное нервное истощение, выгорание на фоне хронического стресса. Возможно, спровоцировано резкой сменой обстановки и нагрузкой». Прописали покой, витамины, наблюдение. Никаких страшных слов. Он цеплялся за это объяснение, как за спасательный круг, пытаясь заглушить более темные предчувствия.
На тренировке на следующий день атмосфера была сюрреалистичной. На команду новость подействовала по-разному. Для некоторых это был просто неприятный фон. Максим, Нико, Рене - они спрашивали о самочувствии Дэнни коротко, деловито, выражали общую поддержку, но их фокус был железно заточен под игру. Их мир оставался четким: монитор, тактика, победа. Они переживали за тренера, но их тревога была практичной - им нужен был его острый ум здесь и сейчас.
И только один человек не мог собраться. Илья.
Его мысли возвращались к ней с назойливой, мучительной частотой. Он видел её лежащей на холодном кафеле, её неестественную бледность, чувствовал тот леденящий ужас. И за это постоянное, навязчивое беспокойство он был готов убить себя. «Она - дочь тренера. У неё свои проблемы. Ты здесь, чтобы играть. Соберись, идиот», - твердил он себе, но пальцы на мыши предательски дрожали, а на экране он снова опаздывал с выстрелом.
Алина всё видела. Она сидела недалеко, и её ревность была острой и чуткой, как сыщичий нос. Она замечала, как его взгляд теряется, как он вздрагивает от резких звуков. И когда он, поймав её пристальный, обвиняющий взгляд, подошёл к ней в перерыве, её губы уже были плотно сжаты.
- Илья, о чём ты вообще думаешь? - выпалила она, не давая ему заговорить.
Он взял её лицо в ладони, его собственные пальцы были холодными. Он поцеловал её, стараясь вложить в этот поцелуй всю убедительность, на какую был способен. Он говорил ей на ухо, глядя куда-то в пространство за её спиной, и клялся:
- Всё в порядке. Я думаю только о игре. И о тебе. Только о тебе. Я люблю тебя.
Это была клятва. Но скорее не ей, а самому себе. Отчаянная попытка заколотить досками дверь, за которой бушевало море совсем других, пугающих и непонятных чувств. Он говорил эти слова, чувствуя, как они пусты и как тяжело ему даётся каждая буква этой лжи, в которой он так отчаянно хотел убедить в первую очередь самого себя.
***
Игровая зона на сцене была освещена как операционная - ярко, безжалостно, обнажая каждое движение. Фальконс, уже гарантировавшие себе место в плей-офф, сидели под прицелом тысяч глаз: жужжание камер, вспышки, непрерывный гул трибун. Это был их триумфальный момент, но для Ильи всё превратилось в кошмар наяву.
Его мир сузился до двух точек: яркого монитора, где мелькали вражеские силуэты, и тёмного пятна в сознании - образа больничной палаты. Он видел не виртуальные текстуры карты, а бледное лицо на белой подушке. Слышал не чёткие команды тиммейтов в наушниках, а монотонный писк воображаемого кардиомонитора. Его пальцы двигались механически, но связь между глазом, мозгом и рукой была разорвана.
Первый раз это случилось на четвёртом раунде. Рене, выскакивая из-за угла, попал в его периферийное зрение. Мозг, затуманенный тревогой, сработал с запозданием. Палец нажал на кнопку мыши раньше, чем пришло осознание. Выстрел. На экране мелькнул синий крест - сигнал о попадании в своего.
- Ё-моё, Иль, я же свой! - донёсся удивлённый голос Рене.
Илья сглотнул, пробормотал «сорян» и попытался вжаться в кресло. Адреналин, который должен был точить его рефлексы, теперь лишь заставлял сердце колотиться где-то в горле, мешая дышать.
Второй инцидент был ещё хуже. В горячке штурма точки он, отскакивая от гранаты, крутанулся на 180 градусов и в упор расстрелял выбегавшего ему навстречу Максима.
- Ты охренел вообще?! - в наушниках взорвался хриплый возглас. Максим редко злился по-настоящему, но сейчас в его голосе бушевала ярость.
Третий раз стал последней каплей. Дамьян, капитан, отдавал чёткие указания, пытаясь стабилизировать игру. Он двигался по проверенному, предсказуемому для своих маршруту. Илья, в полубессознательном состоянии пытаясь прикрыть якобы опасное направление, всадил очередь ему в спину. Дамьян рухнул замертво в виртуальном мире, и в реальном воцарилась секундная, оглушительная тишина, которую тут же разорвал яростный рёв Нико, не сдерживаемый более никаким тактом:
- Илья, блядь! ТРЕТИЙ раз в своего! Ты сегодня вообще побил все рекорды Макса по дружественному огню! Ты где, в облаках? Или уже в психушке?
Слова прозвучали как пощечина. Илья вздрогнул, оторвавшись наконец от своих видений. Он увидел на главном экране своё лицо, снятое камерой - бледное, растерянное, с пустым взглядом. Услышал, как на трибунах, среди общего гула, начали прорываться уже не только крики поддержки, но и свист, и недовольные возгласы. Он увидел, как Дэнни, стоящий за его спиной как тень, сжал кулаки, но не сказал ни слова, его лицо было каменной маской тревоги и беспомощного гнева.
Илья опустил взгляд на свои дрожащие руки. Вина накрыла его с головой, тяжелая, удушающая. Он подвел команду. Подвел тренера. Подвел фанатов. И всё из-за того, что не мог выкинуть из головы девушку, которая, скорее всего, даже не знала, что он существует. В этот момент он возненавидел и себя, и эту всепоглощающую слабость, которая сделала его бесполезным в самый важный момент.
***
Локаут-рум после матча был полон гулкой, нездоровой тишины, которую не могли разогнать даже автоматические двери, хлопающие за выходящими соперниками. Они прошли. Официально - в плей-офф. Но воздух здесь был спёртым и горьким, как после поражения.
Парни расходились по углам, избегая встречных взглядов. Максим с силой швырнул бутылку с водой в мусорный бак, и грохот эхом отозвался по помещению. Нико, обычно первый с шуткой, молча собирал мышь и клавиатуру в сумку, его лицо было отрешённым. Рене протирал очки с таким сосредоточенным видом, будто пытался стереть с линз отражение сегодняшней игры. Дамьян, капитан, уставился в стену, его пальцы нервно барабанили по крышке ноутбука. Они выиграли. Но они знали . Они выиграли не потому, что были хороши, а потому что оппоненты сегодня оказались слишком слабы, чтобы наказать за их же собственные, вопиющие ошибки.
И все они видели причину этого провала, висящую в воздухе тяжелее любого провального раунда. Дэнни.
Тренер стоял у белой маркерной доски, где до матча были нарисованы тактические схемы. Он держал в руке стиратель, но не двигался. Его взгляд был устремлён сквозь доску, куда-то далеко, в больничную палату на другом конце города. Он механически похлопал по плечу проходящего мимо игрока, произнёс что-то вроде «молодцы, отдохните», но голос его звучал плоским, записанным на плёнку. Он разрывался пополам, и это было мучительно видеть.
Отец в нём метался по коридорам больницы в мыслях, прислушивался к тишине телефона в кармане, боясь и жаждая звонка от врачей. Каждая клетка его тела кричала о том, что его место - там, у кровати дочери.
Но тренер в нём понимал другую жестокую правду. Его долг был здесь. С этими парнями, которые вложили в этот турнир всё. Которые смотрели на него сейчас не с упрёком, а с виноватым пониманием. Они провалили игру, и часть их стыда была за то, что подвели его именно сейчас, когда он и без того едва держался. Он видел это в их потупленных взглядах. Они ждали от него жёсткого разбора, крика, даже ярости - чего-то привычного, что вернуло бы мир в привычные рамки «тренировка-ошибка-работа над ошибками». Но он не мог дать им даже этого. Его ярость и страх были направлены внутрь и в сторону больницы, а на команду оставалась лишь пустота и растерянность.
Фанаты за дверью, конечно, тоже всё понимали. Их аплодисменты после матча были вежливыми, но не безумными. В соцсетях уже полыхали язвительные комментарии: «Прошли на автопилоте», «С таким уровнем в плей-офф на день». Эта пиррова победа не принесла радости никому. Она лишь подчеркнула трещину, прошедшую через команду, и невыносимую тяжесть выбора на плечах одного человека.
Дэнни наконец пошевелился. Он смахнул с доски все схемы одним резким, бессмысленным движением, оставив лишь белое, сияющее пятно. Потом обернулся к команде. Его лицо выглядело усталым до предела.
- Собирайтесь. Завтра в десять - разбор полётов. Полный, - он сделал паузу, и его голос на секунду сорвался. - А сейчас... всем спасибо. Идите.
Он не сказал «отдыхайте» или «горжусь вами». Он сказал «идите», потому что сам уже мысленно ушёл, разрываясь между двумя фронтами, на каждом из которых он чувствовал себя проигравшим. Эта победа всухую стала самым горьким поражением в сезоне.
После того как дверь за Дэнни закрылась, в локаут-руме повисла тяжёлая, нерешительная тишина. Обычно они разбредались моментально - кто в спортзал, кто в номер, кто за фастфудом. Но сегодня никто не двинулся с места. Они стояли, как стая потерявших вожака волков, не зная, куда теперь идти.
- В гостиную, - коротко бросил Дамьян, даже не глядя на остальных, и первым направился к двери, ведущей в их общую лаунж-зону в отеле.
Молча, словно на похоронах, они потянулись за ним. Все, кроме Ильи. Алина, чья рука с момента их выхода со сцены не отпускала его локоть, решительно потянула его в противоположную сторону, к лифтам. Он позволил увести себя, его взгляд был пустым и отсутствующим, будто он и не заметил, что остался один.
В гостиной, уставленной мягкими креслами и с панорамным видом на ночной город, стало ещё тише. Дамьян упал в кресло, снял очки и закрыл глаза ладонью. Рене сел напротив, его пальцы нервно перебирали шнурки наушников. Максим прилёг на диван, уставившись в потолок, и казалось, даже дым от сигарет сегодня выходил медленнее и печальнее. Нико опёрся о барную стойку, перекатывая в ладони банку неоткрытого энергетика.
Первым заговорил, как и положено капитану, Дамьян. Он не сразу начал, долго подбирал слова, глядя куда-то в пространство между ними.
- Вы заметили, - его голос прозвучал тихо, без обычной чёткой командирской резкости, - как он изменился? Дэнни.
Вопрос повис в воздухе, не требующий ответа. Они все заметили.
- Он стал... другим, - продолжил Дамьян. - С тех пор, как она с нами. Всё время на взводе. Всё время не здесь. Сегодня он нас даже не поругал. Вообще.
- Не то слово, - хрипло вставил Нико, не открывая банку. - Раньше, после такой кривой игры, он бы нам уши... кхм, основательно прочистил. А сегодня - будто ему не до нас.
- Ему не до нас, - мягко, но точно поправил Рене. - Ему не до игры. У него... там, проблемы посерьёзнее. Мы все это понимаем.
Наступила пауза. Все понимали. Но понимание не отменяло последствий.
- Пропал дух, - неожиданно выдавил из себя Максим, всё так же глядя в потолок. Его голос был глухим. - Раньше... ну, было веселее. После игр хоть как-то. Сейчас - как в библиотеке. Или в морге.
- И не только из-за Дэнни, - осторожно добавил Дамьян, наконец надевая очки обратно. Его взгляд стал собраннее. - Илья... Он последние дни вообще не в себе. Сегодня он был не просто плох. Он был опасен. Для нас же.
Нико фыркнул.
- Дважды в меня попал, один раз в тебя. Можно открывать счет. Явно мысли где-то в другом месте. И догадайтесь с трёх раз, где именно.
- Он не виноват, - снова вступился Рене, всегда ищущий справедливость. - Он просто... Он ближе всех к этой ситуации оказался. Он её нашёл. Он её, наверное, и... видит по-другому.
- Никто никого не винит, - твёрдо сказал Дамьян, останавливая возможный спор. - Ни Лию, ни Илью, ни Дэнни. Мы просто констатируем факт. - Он обвёл взглядом всех. - После того как она появилась, в команде что-то сломалось. Наш микроклимат, наша... сплочённость. Дэнни разрывается, Илья улетел в космос, а мы... - он развёл руками, - мы пытаемся играть вчетвером, да ещё и с оглядкой.
Они сидели в тишине, впитывая эту горькую правду. Они не злились на хрупкую девушку с пустыми глазами. Но они не могли игнорировать тот факт, что её тихая, всепоглощающая беда, словно чёрная дыра, затянула в себя их тренера, их снайпера, а вместе с ними - и ту самую уверенность, тот самый «уют», о котором говорил Максим. Они были профессионалами, они должны были играть несмотря ни на что. Но сегодня они впервые почувствовали, как что-то важное и невидимое, что держало их на плаву, дало трещину и начало тонуть, утягивая за собой их шансы на титул.
В гостиной повисла тяжелая, но какая-то более спокойная тишина. Выговорившись, они не решили проблему, но хотя бы обозначили её - не как чью-то вину, а как общую беду.
- Значит, так, - Дамьян вздохнул и сел прямо, собирая в кулак свою обычную деловитость. - Мы ничего не можем сделать с тем, что там, у Дэнни. И с тем, что в голове у Ильи. Можем только одно: не разваливаться дальше. Играть так, чтобы даже с тремя с половиной работающими головами, нам хватало. И быть готовыми его подхватить, если... когда он споткнётся снова.
- А если не хватит? - мрачно спросил Максим, наконец отрывая взгляд от потолка.
- Тогда будем драться до последнего патрона, - без пафоса ответил Нико, наконец открывая банку с громким щелчком. - Как всегда. Просто теперь тишины будет больше.
Рене кивнул. Это был не план, а констатация факта. Они оставались командой, просто теперь их связывала не только общая цель, но и общая трещина, проходящая через каждого.
- Ладно, - Дамьян поднялся. - Завтра тяжёлый день. Игра и... всё остальное. Кто может - держите Илью в поле зрения. Но не давите. И, - он на секунду запнулся, - берегите себя. Нам сейчас без кого-то ещё будет совсем тяжко.
Они медленно разошлись, не в силах прогнать тягостное предчувствие, что самое сложное - не завтрашний матч, а то, что происходит с ними самими.
***
Белый потолок. Безликий, идеально ровный, с приглушённой светодиодной панелью. Лия смотрела в него, не мигая, пытаясь поймать хоть одну мысль, которая не была бы тяжёлой и колючей. Тело было ватным, не своим, будто её накачали какими-то препаратами. Слабость была такой всеобъемлющей, что даже повернуть голову к окну казалось подвигом. Головная боль отступила, сменившись оглушающей, ватной пустотой.
Дверь открылась, и вошла молодая медсестра с лёгкой, почти танцующей походкой.
- Ну как вы? Давление получше, - весело сообщила она, проверяя показания на мониторе. - Красавчик-то ваш вас здорово тогда донёс! Прямо на руках, белый как полотно, но бежал, не сбивая дыхания. «Спасите», - говорит, - «она упала».
Лию пронзило электрическим током. «Красавчик-то ваш...» Медсестра, не замечая эффекта своих слов, поправила капельницу и вышла, напевая что-то под нос.
В голове у Лии всё смешалось.
Сторона первая, циничная и осторожная: «Конечно. Илья. Он же рядом был. Первый, кто нашёл. Первый, кто «спас». Идеальный способ втереться в доверие к Дэнни. Посмотрите, какой я герой, какой ответственный. Всё просчитано». Эта мысль была привычной, удобной. Она строила стену.
Но тут же, слабо, робко, пробилась другая сторона. Та, что запомнила неловкие попытки купить кофе, его растерянность в коридоре, его руки, которые не толкали, а ловили. И тот момент в кино, когда он не оттолкнул её... Та сторона, которую она в себе подавляла, прошептала: «А если... не из-за этого? Если он просто... испугался? За меня?»
Это «за меня» было таким чужим, таким невозможным, что её сердце ёкнуло от странной, щемящей боли. Ей не за кого было бояться последние месяцы. И за неё - тем более.
Она сжала пальцы в кулак, чувствуя, как дрожат кончики. Ненавидела эту слабость. Ненавидела эту неопределённость ещё больше. Он стал для неё не просто раздражающим фоном, а загадкой. И самое ужасное - часть её хотела разгадать её в пользу чего-то светлого, чего-то настоящего. А другая часть кричала, что это ловушка, что доверять - значит дать возможность снова причинить боль, гораздо более страшную, чем падение на холодный пол.
Она зажмурилась, но образ не уходил: не его улыбка с экрана или с трибуны, а его лицо, каким она мельком увидела его тогда, в прак-руме, - сосредоточенное, уязвимое, настоящее. И тихий, панический шепот: «Лия, очнись», который, как ей теперь казалось, она слышала сквозь сон.
Она отвернулась к стене, прижав горящий лоб к прохладной поверхности. Внутри бушевала гражданская война между страхом и зарождающейся, запретной надеждой. А снаружи оставалось только белое, безразличное пространство больничной палаты и тихий вопрос, на который у неё не было ответа: Кто ты, Илья Осипов? И почему тебе вдруг стало не всё равно? А главное, почему мне, не все равно на тебя?