Пролог.
Кухня тонула в сонной, густой темноте, которую отгонял лишь одинокий светильник над столом. Он выхватывал из мрака кружевную салфетку, половинку чашки с остывшим чаем и дрожащие руки женщины. Тени, длинные и искаженные, плясали по стенам, сливаясь в причудливые, тревожные узоры.
— Дорогой, нужно что-то делать, — ее голос был сдавленным, почти шепотом, но в тишине ночи он звучал оглушительно громко. Она сидела, вцепившись в столешницу, и до боли кусала себе губы, пока они не побелели. Ее пальцы судорожно крутили первую попавшуюся под руку вещь — столовую ложку, и металл был холодным, как ее надежда.
— Может, это переходный возраст, пройдет... — мужчина, Дэнни, потирал ладонью бороду. В его глазах, уставших и озадаченных, отражался тот же желтый свет. Он пытался найти логичное объяснение, построить хлипкий мостик над пропастью их общего страха.
— Переходный возраст? Ей скоро восемнадцать, Дэнни! — в голосе женщины прорвалась отчаянная истома. — Ты знал, что по статистике после такого состояния девушки чаще всего совершат суиц...
Это слово, тяжелое и страшное, повисло в воздухе, словно ядовитый газ. Оно было произнесено почти до конца, и от этого становилось еще ужаснее. Дэнни замер, его рука так и осталась на щеке.
— Папа!
Это был не просто голос. Это был отчаянный, пронзительный крик, пришедший из-за двери их дочери. Крик, в котором было столько животного ужаса, что он резанул по нервам острее любого ножа.
Ложка, которую она сжимала, со звонком вырвалась из пальцев и, описав в воздухе блестящую дугу, с оглушительным, сухим лязгом ударилась о кафель. Этот звук, металлический и резкий, стал сигналом тревоги, выключавшим все мысли.
Женщина не думала. Она действовала на чистом инстинкте, на том первобытном страхе, что стирает все на свете. Она резко рванулась со стула, сбивая его на пол. Ее бег был слепым и стремительным. Плечом она задела стоящий в проходе большой фикус — горшок грохнулся, ком земли вывалился на пол, темная земля смешалась с осколками керамики. Но она не заметила, не услышала. В ушах стоял только этот крик и оглушительный стук собственного сердца, вырывавшегося из груди.
Только бы успеть. Только бы доченька не сделала ошибку.
Ее ноги, подкошенные ужасом, понесли ее по коридору, где содрогающиеся от ее бега светильники отбрасывали прыгающие, неясные тени. Навстречу ей, из мрака, выплыл испуганный силуэт.
Мальчик. Их средний сын. Его лицо, обычно такое озорное и беззаботное, сейчас было искажено гримасой чистого, недетского страха. Большие глаза, блестящие от непролитых слез, смотрели на мать, умоляя о спасении от кошмара, свидетелем которого он стал. Он весь дрожал, словно осиновый лист.
— Мамочка, там... там... — его голос срывался на шепот, слова цеплялись друг за друга, не в силах вырваться и оформиться в страшную правду. Он лишь судорожно ткнул пальцем в сторону приоткрытой двери в конце коридора. Из щели под ней струился тусклый, неестественный свет.
Мыслей не было. Была только одна цель. Одна дверь.
Женщина, на бегу, мягко, но стремительно отодвинула сына в сторону, прижав его к стене, чтобы не задеть. В этом движении не было грубости — лишь стремительность ракеты, которую нельзя сбить с траектории. Ее ладонь на мгновение коснулась его плеча, передав ему ледяной холод своей кожи.
И она была там.
Она вбежала в приоткрытую дверь комнаты, ее дыхание застряло в горле, сердце колотилось где-то в висках, оглушая все вокруг. Воздух в комнате был неподвижным и густым, пахнущим слезами и чем-то еще, неуловимо-чужеродным.
И она замерла на пороге, взгляд, расширенный от ужаса, пытаясь пронзить полумрак.
— Лия... — это имя вырвалось у нее не голосом, а сдавленным стоном, полным мольбы, отчаяния и молитвы.