Глава 13. Договор
Александра Лебедь проплыла на своих бодфортах из универмага с пачкой сигарет в руках и отборными яблоками в прозрачном пакете.
Она остановилась под подсвечивающей серебряным светом вывеской, жуя красный плод. Взгляд задержался на Соне, стоящей у телефонного аппарата. Вроде ничего обычного — болтает и болтает. Просто с кем? Тане она скажет при встрече, тем более ей некогда звонить: в прошлый раз за поздний звонок за ней отец с молотком бегал, а братья его били и оттаскивали. Але тоже не позволят подобное. Её спать всё ещё в двадцать один тридцать заставляют. Других знакомых у сестры она не знала. Ещё и провод так теребит.
Калинина, заметив её, закончила разговор. Но Лебедь запомнила. Просто показалось странным. Чуйка, выработанная за столько лет, заскреблась внутри.
Очень плоский, широкий и невероятно длиннобразный седан мерседес w126 цвета загустевшей сметанки стоял прямо перед лестницей, дожидаясь свою хозяйку, освещая белым светом фар дорогу перед. Это была первая самая дорогая машина для Александры, верный друг и помощник, ни разу не подводивший её. Превосходил его только брутальный кабан w140-й. Просто идеальный и благодарный автомобиль, ведь за ним следили не мужские бандитские руки, а женские, даже если сутенёрши.
Саша медленно спускалась к нему, не отводя взгляда от светящегося личика двоюродной сестры, что так же к нему направлялась.
Софья не смотрит на сестру. Опуская глаза на неровный потрескавшийся тротуар. Она запахивает кожанку, сжимая кожу в ладони. Открывает дверцу мерседеса и залезает внутрь, на соседнее от водительского. Дверца за ней закрывается с благородным сочным щелчком. Она скользит голыми бёдрами по толстой синей коже, чувствуя её теплоту и скрип. Затем садится Саша за свой огромный руль без кнопок.
Сзади шуршит одежда, и за сиденье Сони сзади ухватываются руки Валеры, он притягивается вперёд.
— Девочки, едем? — говорит мужчина радостно. Соня в порыве своих радостных ощущений хихикает на него.
— Держи, закуси, — Лебедь достаёт из пакета одно яблоко, протягивая назад Валере. И бросает сигареты и кулёк на деревянную лаковую консоль.
— Ты просто чудо, — трепещет мужской пьяный голос и откидывается назад.
— Ты с кем разговаривала? — обращается старшая к младшей, поворачивая к ней голову.
Калинина подаётся вперёд, откидывая переднее зеркальце, поправляя свои волосы. Чтобы не смотреть на сестру, не показывать, как внутри всё сотрясается. Это же только её. Петя теперь тоже. В карманах она находит продолговатый прозрачный флакончик из толстого пластика с глухой чёрной крышкой-колпачком и кричащими буквами KIKI, весь исцарапанный ключами и прочими предметами в кармане и сумке.
— А? — издала непонимающий звук Калинина. — А-а! Дак с Таней! Я тебе не рассказывала?
Она достала кисточку-аппликатор с плотным шлепком. Обводя им губы, окрашивая их в миллионы сверкающих частиц. Параллельно рассказывая какие-то невероятные истории, придуманные в голове только что.
— И вот... Таня щас у Димы, просила ей позвонить, когда мы с тобой закончим. Она мне ж помогала, когда я песню писала. Я тебе говорила, что мы одного парня из драки увели? Не говорила? Прикинь, его Лиор бил, бедный мальчик. Русланом зовут. Вот тогда я песню додумывала. Прикольно ведь получилось, да?
Софья продолжала не смотреть на Сашу, медленно и жирно обводя губы раз десятый. Засоряя голову сестры ненужной болтовнёй, чтобы отвлечь. Валера на заднем фоне шикал и отвечал, а Лебедь молчала. Видимо, сильно на Соньку крепкий алкоголь подействовал и обморок.
Домофон, подъездная дверь, лифт, квартира. И Сонька с закрытыми глазами почти заходит домой вместе с Сашей, уходящей в комнату бабушки. Блондинка присаживается на свою кровать, прямо на чистое постельное, пахнущее порошком и свежестью, в уличной одежде. Закрывает ладонями лицо, опираясь локтями на свои колени. Голова за поездку в машине начала болеть чуть сильнее, терпимее.
Голоса за стенкой не стихают, а продолжаются. Надежда Владимировна слишком занята сейчас старшей внучкой, сиротушкой своей, нежели младшей. Она никогда не умела верно распределять свою любовь. Но душа сильнее к тому, что было под боком.
Соня в этой внезапной усталости и тишине собственной головы без своих размышлений встаёт, находит силы дойти до шкафа. Дверца скрипнула, она сняла куртку, вешая на плечики. Глаз сам падает на почти не освещённый светом лампы пакет. Там в белом целлофане спрятана частица Карасева. Та, что отдала Флора. Софья думала вернуть, но щас... При условии, что она согласилась быть с ним, значит, можно не возвращать. В случае чего, в принципе, куртка к нему не вернётся. Калинина опустилась на корточки к пакету. Достала из-под старых, давно не ношеных вещей чёрную кожу. И поднесла к носу, прикрыв глазки, и мысленно посмеялась со своего поведения. Как дура прям.
Потом додумалась. Девушка пододвинула стул, залезая на него обоими ногами, дотягиваясь до верха старого шкафа, что когда-то принадлежал к советской стенке. Прямо на нём хранился огромный, мягкий, плотно набитый тигр. Из-за своих габаритов — прямо монумент для советского ребёнка. Тигр лежал на животе, вытянув вперёд массивные лапы с нарисованными когтями, и смотрел на комнату стеклянными янтарными глазами. Мех у него был плотный, тяжёлый, характерного горчично-рыжего цвета, пахнущий старым шкафом и чистой шерстью. Из его белых щёк торчали жёсткие, колючие усы из толстой лески.
Соня потянула его на себя, стягивая вниз, спустившись со стула, осела на ковре на колени. Мягкая игрушка была в длину почти полтора метра. Подарок деда на двенадцатилетие Софы. Михайл Иозович выиграл тигра в карты у бывшего сослуживца, что с ним Афган прошёл. Остался мужик без ноги, но семью старался тащить как мог, работать как раньше не мог же, перебивался любым заработком. Потому что перед советским офицером не было ничего невозможного. Поэтому бабушка не выкинула этот пушистый монумент.
Весил такой тигр как мешок картошки, а медали на кителе дедушки весили ещё больше — «За отвагу», «Орден Красной Звезды», нагрудный знак «Воину-интернационалисту», «От благодарного афганского народа». Тигр был напоминанием, заставившим губы Сони поджаться, а глаза намокнуть. Укол в грудь согнул её над ним, и она всхлипнула от воспоминаний. Мужчина служил своему государству, своей родине, а вернувшись, его, перемолотого в мясорубке, списали как производственный брак.
Ладонь проскользнула, гладя по голове игрушки. Она потянулась за кожаной курткой Пети и накинула на тигра. Соединяя. Это не было оскорблением, потому что она не хотела оскорбить. Это были её воспоминания через вещи мужчин. Смахивая слезы, она закинула тигра в кожаной куртке на шкаф. Бабушка всё равно туда не лазает, а если полезет, то опять упадёт и бедро сломает (такое уже было).
Она засыпает в своей постели с высохшими слезами, обнимая кусок одеяла.
Утром Таня не пойдёт в училище, и Соне придётся идти одной. Выходя по тротуару между двух соседних домов к алее, как из-за угла плавно выплыла чёрная БМВ, прям как затаившийся хищник, и чёрный капот утробно зарычал, резко дав газу. Блондинка отступила по инерции назад перед движущимся автомобилем. Низкопрофильная резина взвизгнула по асфальту, остановившись перед девушкой.
Она сжала ремешок своей сумочки, висящей на плече. Петя. Девушка и не думала, что он так рано приедет. Глаза прошлись по окружающим подъездам и домам. Слава богу, её окна до сюда не доставали, но! Вид открывался у окон Али.
Карасев с улыбкой не успел вылезти, как Соня ринулась к двери немца, открывая её и буквально запрыгивая на соседнее сиденье. Парень, собирающийся вылезать, сдвинулся по креслу обратно, внутри него что-то приятно удивилось порыву, смотря на неё. Уже потянулся к ней, как она отвернулась к боковому стеклу.
— Не нужно тут стоять, пожалуйста, — просила Соня, потянувшись за ремень безопасности.
— А че так? Стесняешься? — фыркнул Петя, надавливая на педаль, и пятёрка тронулась вперёд, заезжая под ближайшую арку.
Оказавшись под каменным навесом, в машине стало заметно темнее, особенно без солнечных лучей на улице.
— Не, — замотала головой блондинка, гладя большим пальцем по гладкой поверхности ногтей другой руки, смотря на это.
Петя повернулся к ней опять и потянулся. Соня машинально на его движения к ней подняла голову, и его сухие губы накрыли её собственные. Мужская ладонь легла на щёку, удерживая её в таком положении и своим весом.
Девушка ответила не сразу, а как только поняла, что произошло. Просто не привыкла. Она потянулась к нему навстречу, кладя ладонь на его шею, чувствуя, как под пальцами пульсирует венка. Воздуха так не хватало, а границы кожаного салона немца начали сужаться, показываясь таким тесным.
Она чувствовала, как по спине опять нагло проходит звенящее чувство радости, не успевая отвечать на его напор. Оторвавшись от его губ, подставила свою шею. Ремень безопасности надавливал, сжимая все её ощущения.
Петины губы соскользнули на её шею с поцелуями, без какого-либо стеснения касались и оставляли языком мокрую дорожку. Он шумно выдохнул, когда девичьи пальцы зарылись в его собственные кудри, а она сама прижалась щекой к ним.
— Петя... — прошептала она тяжело.
Он дотянулся до замка для ремня безопасности. Щелчок. И ремень быстро возвращается в своё исходное состояние, освобождая Соню. Парень тянет её сильнее на себя, но теперь им мешает консоль с рычагом. Блондинка что-то шепчет, он уже и не слушает особо, потому что внутри уже ничего не бьёт кувалдой по мозгам. А сердце бьётся, разгоняя кровоток. Рука залезает к ней под куртку, туда, где кончается свитер и начинается линия джинс, забираясь под свитер. Соня едва вздрогнула, втянув живот в себя.
Рука поползла наверх к груди, параллельно с тем, как его губы коснулись около её уха. Соня резко остановила его, несильно вцепившись в его пальцы почти у груди своими, оттягивая назад, и они переплелись между друг другом. Петя оторвался от неё, но оставался всё так же близко, её лоб упал на его, и он благосклонно прикрыл веки.
— Ты чего? — почти промурлыкал Карасев с некой хрипцой.
— Петь, — свободной рукой она коснулась его щеки, большой палец положив ему поверх губ. — Не знаю, как думаешь ты с моей стороны... Я не хочу говорить никому о том, что между нами, — в её голосе просачивалось волнение, и она сама тряслась от надавливающего на весь организм узла внизу живота.
— Схуяли? — брови свелись к переносице, а верхние зубы встали вплотную к нижним. И требование обосновать для него было чем-то естественным, потому что он не понимал действительно «Схуяли?». Его губы двигались под её пальцем.
— Я не говорю, что так будет всегда. Просто первое время, — объяснялась она, скорее оправдываясь. — Они начнут лезть, если мы будем показываться всем на глаза! Я не хочу! А если ещё мой отец на зоне, Петь...
— Мой тоже, — его нос соприкоснулся с её, потеревшись. — Ты не хочешь, чтобы они лезли, или всё-таки из-за того, кто я? Ты же сказала про отца.
— Я не хочу, чтобы лезли из-за того, кто ты, — она сама прикрыла глаза, горло сдавило спазмом. — С твоей стороны мы показываемся, с моей — нет. Понимаешь?
Где-то изнутри него вырвался смешок через нос. Так забавно. Она ставила условия, а он должен был соблюдать, но что он терял? Ничего. Только то, чтобы её близкие не знали, под кем она.
— А если у тебя спросят, че ответишь?
— Правду, — выдавила Соня, прикусив губу. — Что мы встречаемся. Я, кстати, в училище шла...
— Не дойдёшь, поехали покатаемся. На заднее заберёмся, обниму по-человечески, — намекнул он.
Она прижалась сильнее своим лбом к его, прикрыв глаза. Два отца — заключённые по ту сторону закона — стали тем символом, сплетая их сильнее. Хотя Карасев и оставался в глубине души недоволен, что должен скрываться от родни своей девушки.
(сама не понимаю, почему при любой непонятной ситуации эти двое сосутся;)