Глава 1
«Не науськивай сестру! Я тебе что сказала?! Станет прошмандовкой, как мать, или сядет, как папаша. Гены у Соньки не те! Какая ей сцена? Там одни бесстыдницы да продажные. Не позорь семью!» — ворчала бабушка в спину уходящим внучкам.
Санька уже научилась не слушать этот сумасшедший и какой правдивый бред. Она жила отдельно, имела отдельный заработок и вообще была старше. Ей будто было легче. А Сонька каждый день на протяжении пятнадцати лет слушала это говно. В пятнадцать лет её добило. Она поняла: другой жизни ей возможно не увидеть, если она останется в городе или стране. На родном районе она навсегда останется «дочерью шалавы» или «зэковской дочкой». Либо принять судьбу и жить смиренно, работая кассиршей за копейки, либо воспользоваться моментом. Сонька под влиянием Саньки и каких-то личных кромешных амбиций, спрятанных под массой страха и оскорблений, выбрала второй вариант.
Училась на бухгалтера в училище, дабы угодить бабушке, ведь та считала, что певица - не профессия, а тут хлеб. Никогда эта учёба не была выше Сониных интересов и мало её интересовала, хотя она уже на автомате выполняла все поставленные учёбой задачи. Как робот. А тут вариант нашёлся: бабушке угодить и мечту исполнить.
А что? Почему бы и нет? Санька была не просто Санькой, а Александрой Лебедь, женщиной, держащей местный стрип-клуб «Белый Лебедь». Его посещал один продюсер - Борис. Сонька тоже не была просто пустышкой, мечтающей стать кем-то большим, у неё был голос. А если у тебя есть голос и уже какие-то связи, то это уже неплохо.
— Ты мне предлагаешь чужую песню петь? — прищурилась Соня.
— Не петь, а грамотно играть под фонограмму, — ответила ей Саша очень даже убедительно. На что Соня фыркнула недовольно. — Послушай, ты единственный вариант! Девочка-висельница, а Боре нужно представление. Живое лицо. Ты просто подыграй! Потом контракт, и там дальше разберёмся! Обещаю!
Сашка хлопает двоюродную сестру по плечу, перемещая пальцы на её волосы, запутываясь в них. Она смотрит на неё, уголки губ приподнимаются, и она кивает, словно подбадривая сестру на эту авантюру. Соню не нужно было долго убеждать, да и времени особо думать не было. Если шанс был, нельзя было его упустить... даже если сестричка-лисичка предлагает такое.
— Слушай, а этот Борис вообще знает про висельницу? — Соня согласна на самом деле, просто ради приличия... Сашка понимает, что подцепила младшую, и губы расплываются в более широкой улыбке, и она чмокает её в макушку, но в глазах мелькает грусть за ту девочку-висельницу.
— Я договорюсь. Объясню, что к чему.
— А почему она вообще повесилась?
Саша отрицательно двигает головой и тяжело вздыхает. Вопрос повисает в воздухе, как и некая потерянность в лице Саши.
— Нам нужно порепетировать, — она гладит Соню по волосам, так успокаивающе.
На дворе же стояла середина 95-х лихих годов. И наверняка таких историй, как у Соньки, были тысячи. Тысячи искалеченных жизней отцом, чалившимся на нарах, семей, где по три месяца задерживали зарплаты и мать тянула всю семью одна, тысячи бандитов. Россия тех годов была бандитским миром. Высокий уровень инфляции и кризис. Лихие девяностые не щадили и калечили судьбы. Как бита калечит и ломает рёбра, выбивая воздух из лёгких, а затем и жизнь.
— Новенькая? — затрещала одна из проституток, смотря на Соньку из гримёрки спустя время. Там пахло отчаянием, сексом, дешёвыми духами и потом. Или отчаянным сексом за мятые купюры.
— Дак она молоденькая вообще! Те восемнадцать хоть есть? — защебетала другая.
— Девочки, она не работает, — ответила им Саша. — Это сестра моя двоюродная. Петь будет после вашего выступления, когда по гостям разойдётесь. — Голос Саши звучал так успокаивающе, так устало при этом и так обволакивающе.
— И мне есть 18, — подала голос Соня.
— Дак ты базарить умеешь, а мы думали — немая! — засмеялись проститутки, прощупывая новенькую.
Соня сидела напротив зеркала. Сегодня её ждала одна задача — добротно спеть (сымитировать) и понравиться продюсеру. Имя его она позабыла благодаря переживаниям. И не важно, что чужую песню, под голос мертвеца. Слава богу, внешностью она обладала — зелёные большие глаза, светлые волосы, мягкие черты лица с овальной формой, полные губы. Она видит в отражении и ощущает, как проститутки довольные касаются её своими ладонями, словно куклу, переодевая, подкрашивая и поправляя причёску.
— Только не переборщите, — даёт указания Саша.
Ей нравится это. Нравится почувствовать себя хоть на миг кем-то или чем-то важным. Санька опять говорит про продюсера, про возможности, про важность! Соня кивает, ловя своё отражение. Красивая. Голосистая. Молодая. Она старается примерить улыбку, всё внутри трепещет, заставляя ногу нервно подёргиваться. Только эта молоденькая красавица, возможно, через годы будет смотреть в зеркало, пытаясь найти старые отголоски себя. Опустошённая. Лишившаяся своих желаний в угоду человеку, чьи руки по локоть в крови, дабы выжить.
Вьющиеся крупные и объёмные локоны обрамляли лицо Сони, густые ресницы были в несколько слоёв вымазаны тушью, чтоб из космоса было видно, веки в тенях с подводкой. Белое платье с пышной юбкой из фатина, напоминающий балетную пачку, сверху украшенное объёмными рукавами с рюшами. Белые колготки и золотистый пояс на талии, с чужими чёрными туфлями на каблуке.
— Там жигалинские припёрлись, — сообщает одна из подопечных Саше на ушко, но её голос был достаточно громким. Саша переводит взгляд на двоюродную сестру, в глазах старшей мелькает беспокойство за младшую.
— Сергей Михайлович? — уточняет она.
Проститутка отрицательно мотает головой, переминаясь с ноги на ногу.
— Не. Без него припёрлись. Их посадили уже.
Саша вышла из гримёрки в коридор, ведущий в зал, глянуть, что там творится. Она видела, как четверо братков в косухах удобно расположились на диванах. Один молчаливый лысый бык, выглядит серьёзно. Он вышибала. Ему дают наказ, а он выполняет. Без слов, без вопросов. Второй с причёской под горшок, крупненький и явно обычно такие ещё и тупенькие. Третий коротко стриженный, носатый такой, явно не самый главный, но подстрекатель тот ещё. И наконец выбивалась из них кудрявая бошка, расположившаяся по середине дивана, так нагло осматривая всех вокруг. Он в случае чего и базарить будет. Потому что он говорил, а другие слушали и дополняли.
— Займите их сегодня так, чтобы у них сил не осталось на сцену глаза поднять. Поняли? — отдала распоряжение Саша. Нельзя было, чтобы кто-то из них заинтересовался Соней. Ситуацию облегчало отсутствие этого хриплого старикашки Жигалина. Получая кивок на её приказ, Сашка подталкивает проститутку в зал.
Едва успела она отвернуться минуты на две, как Сонька выныривает из гримёрки, едва запыхавшаяся, сменив амплуа. Она сменила свой почти ангельский (если можно назвать в этих реалиях) наряд на красное платье-комбинацию, обрезанное до середины бедра одной из проституток, теперь похожее на ночнушку. Белые колготки на красные в сетку. Оставив на ногах чёрные туфли. Сонька быстро накинула на себя свою объёмную косуху, подарок Сашки, доставая волосы из-под куртки.
— Я подумала, это больше сойдёт, — лыбится она, поправляя колготки.
— Ну я же попросила не перебарщивать. Ты хоть трусы их не напялила на себя? — выдыхает Саша.
— Не! Ну как тебе? — Соня улыбается так, что от улыбки болят щёки. Но по тяжёлому вздоху Александры становится ясно, как она относится к образу сестры.
— Больше не надевай такое. Поняла? Забудь о таких вещах. — Она тянет бегунок молнии косухи вверх, прикрывая декольте Сони.
— Поняла!
— Ну, вы готовы? — на вдохе с узнаваемой дрожью спрашивает только подошедший Валерий. Сначала соглашается Саша, а затем и Соня поддакивает. Мужчина осматривает Соню с головы до ног, вытирая нос. — Хорошо. Хорошо. Так по-бунтарски. По-юношески. Только к песне не подходит.
— Не только к песне, ещё и к голосу, — съязвила Соня, скрестив руки на груди.
— Так. Вы тут оба готовьтесь, а я пойду в зал. Соня, давай, удачи, — девушка в знак поддержки быстро касается пальцами предплечья сестры, едва задерживаясь на нём, и спешит быстрыми шагами на высоком широком каблуке в зал.
— Ты готова? — Валера быстро смахивает пыль с кожанки Сони, поправляя её. Задержавшись руками на плечах, внимательно смотрит в глаза ей.
— Неуверенна теперь, что хочу исполнять под её голос, — Соня прерывает зрительный контакт, смотря на свою обувь, поджав губы. Тогда Валера едва ли трясёт её за плечи.
— Как же так, Сонечка? Такой шанс раз в жизни бывает! Песня готовая, Боря там в зале сидит! Ему нужно живое лицо! Выходи и не обращай ты ни на кого внимания! — голос мужчины становится более просящим.
— Я могу другую исполнить, — предложила девушка, начиная упираться в угоду собственных сил, а не в голос мёртвой девушки. — Зато своим голосом и лицом!
— Борис там уже настроился. Он ждёт будущую звезду, талант! Ты память этой песней о ней сохранишь, понимаешь? О её боли, о её страданиях. А скольким людям песня эта душу вскроет? А?
Соня думает. Валера уговаривает. А ведь правда. Так тяжело выйти и сыграть под фанеру? Потом хоть на луну прыгай со своими песнями, голосом и ногами. А тут у людей может душу рвать. Они в своих страданиях будут отдавать невидимую дань памяти незнакомой сломленной девочке, выбравшей петлю, а не жизнь. А Соня станет проводником, поддерживающей наследие той, чьё имя она и не знала. Это не представление — это дань памяти. Но... В этой памяти Соня теряет Соню. Становится реквизитом к чужому таланту. Но она уже согласилась. Сашка же попросила... Нельзя Сашку подставлять... Да и отказать было страшно, когда сестра пришла с таким шансом... а сейчас она самолично скидывала это в мусорку? Пробовать стоило.
Сердце в груди бьётся так сильно, готовое выпрыгнуть и пульнуться кому-нибудь в лицо. Она выходит в зал, стараясь не смотреть на народ и не выдать своей походке трясущихся ног. Валера ведёт её под локоть, поглаживая по ладони. От него пахнет алкоголем и дешёвым спиртовым одеколоном. Соня ловит носом это, чувствуя, как душа тянется залпом выпить пятьдесят грамм беленькой.
Проститутки спускаются со сцены «Белого Лебедя» уже поддатые. Весёленькие и едва одетые, улыбаются и касаются Сони. Так будто она золотой денежный слоник. Если коснёшься - разбогатеешь. Становится неприятно. Неприятно от этих липких рук, от этого запаха. Тошнотворный ком подкатывает в горлу, а колготки противно липнут к ногам. Губы превращаются в тоненькую линию.
Валера помогает ей подняться на чёрную сцену со светящейся надписью «Лебель» и длинным переливающимся серебром дождиком. Во рту пересыхает, когда она подходит к микрофону. Она уже не ощущает своего тела, будто оно работает без неё, на автомате. В глаза бьёт свет прожекторов. Соня на миг ослеплённая не видит людей в зале — только очертания. Они для неё становятся призраками казни её души.
Она обхватывает микрофон руками, когда включается мелодия уже с фонограммой. Блондинка знает микрофон не работает, так что хоть ори в него бесполезно. Зелёные глаза Сони устремляются куда-то прямо, не вглядываясь в зал. Девушка открывает рот, мастерски изображая, будто всё принадлежит ей.
«Не плачь, ещё одна осталась ночь у нас с тобой» — она думает о той висельнице. Соня не знала её лично, не знала её боли, но начинала понимать. Начинала чувствовать тот груз на душе висельницы. Как сквозь невидимые нити Соня соединялась с душой висельницы, как по телефону, находя в незнакомке родственную грусть.
«Ещё один раз прошепчу тебе: „Ты мой"» — на глаза наставляется пелена, а грудную клетку обжигает горячка. Её Вовочка лежал в холодной земле. Друг детства, хороший парень. Такие обычно по сорок лет на заводе пашут и не жалуются, с улыбкой ходят. Софа, может, в пятнадцать лет не любила его, как любит женщина мужчину — страстно, дико и незабываемо. А нравился он ей так нежно, как утренний расцвет весной в семь утра. Но живой человек не может принадлежать мертвецу. А Вовка лежал на кладбище уже как года три. Каждая строчка цепляла душу, заставляя вспомнить.
«Ещё один последний раз твои глаза в мои посмотрят и слеза вдруг упадёт на руку мне» — маму. Софа вспомнила свою маму. Женщину, что была жива. Дышала и радовалась. Но для бабушки Сони та была мертва. А имя Валерия Михайловна было под запретом дома. Она не покидала дочь, а была вынуждена оставить с бабушкой, когда отца Сони посадили. Новый муж желал жену без прицепа, а бабушка не хотела отдавать внучку левому мужику. Валерия Михайловна выбрала мужика и жалела всю оставшуюся жизнь. А малышка потеряла материнскую нежность, которую ей бабушка дать не могла.
«А завтра я одна останусь без тебя» — Вовка, отец, мать, даже дед. Всех уже не было по разным причинам в жизни Сони. Ком встал в горле.
«Но ты не плачь» — уже было адресовано бывшему Лиору. Тому единственному человеку, которого Соня на дух не переносила и была рада, что бросила его. Пусть поплачет, гандон. Они начали встречаться в начале одиннадцатого класса, а закончили уже перед выдачей аттестата. И всё это время в отношениях их было трое - Соня, Лиор и его еврейская мама.
Только взгляд Сони сфокусировался, но перед глазами плясали разноцветные огоньки, произошла вспышка. Среди клиентов и проституток в зале она увидела силуэт с петлёй на шее, тянущийся высоко к диско-шару. Блондинка вздрогнула, отпрянув от микрофона как от огня, тяжело задышав. Она не знала, было ли это правдой или её дырявый мозг сам додумал эту картинку. Но она ужаснулась, убегая со сцены вниз, а там сзади послышался сквозь музыку тревожный голос:
— Сонечка, стой! — это была Саша. Тут же так...