Осколки чести[18+]

                                      Адам

Месяц.

Целый чёртов месяц я пытался убедить себя, что смогу забыть её.

Я думал, что расстояние всё вылечит. Что другой город, другие люди, новые лица вытеснят её из головы. Стоит только уехать — и станет легче. Но стало только хуже.

Каждый день я мысленно возвращался к ней. К её смеху. К её сладким духам, которые будто въелись мне под кожу. К тому, как она вспыхивает без причины, кричит на меня, сжимает губы от злости, показывая свою неприязнь — и в этот момент кажется самой живой на свете.

Я скучал даже по этому.

Без неё было тяжело. Настолько, что иногда казалось — мне не хватает воздуха. Я просыпался и засыпал с одной и той же мыслью: где она сейчас? С кем? О чём думает?

Мысли о том, что она может гулять с другими парнями, медленно разъедали изнутри. Я представлял, как кто-то другой стоит слишком близко, смеётся с ней, касается её руки... и меня буквально выворачивало.

В Лос-Анджелесе за этот месяц я познакомился со многими людьми. Не потому что хотел дружбы — скорее по расчёту. Связи. Возможности. Перспективы. Я всегда умел быть рациональным.

Так я и познакомился с Арвен.

Она проходила практику в той же сфере, что и я. В отличие от меня, она была местной. Позже выяснилось, что её отец знает и меня, и моего отца — когда-то давно они заключали крупную сделку. Мир тесен. Хотя, если честно, моего отца знали многие.

Мы общались. Ничего больше.

Но однажды на одном из мероприятий, куда нас пригласили вместе, она перепила. Слишком много шампанского, слишком громкий смех, слишком близкое расстояние. Она пыталась целовать меня, тянулась, хватала за ворот рубашки.

Я тоже был пьян. Но не настолько глуп.
Я не повёлся. Потому что, как бы я ни пытался это отрицать, в голове у меня была только одна девушка.

Та, от которой я уехал.

Та, которую обидел.

Как же я жалел о своих словах. Я знал — она их запомнит. Каждую колкость. Каждый холодный тон. Я видел тогда её глаза, но предпочёл сделать вид, что ничего не происходит.

Теперь я винил себя.

Месяц без неё ощущался как ломка. Настоящая. Болезненная. Навязчивая.
Я не понимал — люблю ли я её? Или просто не хочу признавать, что потерял что-то важное?

И вот, спустя этот бесконечный месяц, отец сообщил, что мне нужно вернуться в Хьюстон. Помочь с делами. Заверил, что это займёт не больше недели.

А затем добавил — если я откажусь, он не позволит сестре переехать ко мне.

Он всегда умел давить на больное.

И вот я снова в родном городе.

Вечер. Тёплый, душный.
Ирония в том, что я приехал именно в день её выпускного.

Кетрин.

Я даже не знал, что у неё сегодня выпускной.

После её дня рождения она ничего мне не написала. Хотя я часто видел, что она в сети. Видел, как появляется «печатает...». Смотрел на экран, затаив дыхание.

Но сообщения так и не приходили.
Ни одного.

И, кажется, это молчание било больнее любых слов.

Очередной вечер закончился ссорой с отцом.

Он снова говорил о своей компании — о том, что я обязан заняться делами, что «пора взрослеть», что семья прежде всего. А у меня не было ни времени, ни сил, ни желания снова влезать в это. Его слова давили, как камень на грудь.

Я уже был на взводе. Ещё одно слово — и я бы просто сорвался, наговорил лишнего, хлопнул дверью так же громко, как он обычно это делает. Но рядом сидела сестра. Тихая, напряжённая, она молча переводила взгляд с меня на отца. Ради неё я сдержался. Проглотил обиду. Сжал кулаки так, что побелели костяшки.

Я уже собирался уехать.
И в этот момент хлопнула входная дверь.
Я обернулся — и увидел её.

Прошёл всего месяц. Всего лишь месяц... Но то время, что я скучал, растянулось в вечность. Мне казалось, будто я не видел её много лет. Сердце вдруг забилось так, что перехватило дыхание.

Она стояла в проёме — нарядная, с лентой выпускницы через плечо. Такая взрослая. Такая красивая. И такая... хрупкая.

Я даже не знал, что сегодня у неё выпускной.

Мы встретились взглядами, и в этом взгляде было столько всего — усталость, смятение, какая-то болезненная пустота. Она качнулась.

Я понял это слишком поздно.

Она едва держалась на ногах. В следующую секунду её тело обмякло.

Всё произошло за мгновение.
Я успел. Подхватил её прежде, чем она коснулась пола. Её волосы скользнули по моей руке, лицо стало пугающе бледным. Она была лёгкой — слишком лёгкой. И неподвижной.

Паника накрыла кухню мгновенно. Отец вскочил, сестра вскрикнула, стул с грохотом упал на плитку. Но я почти ничего не слышал. В ушах звенело.

Я держал её на руках и чувствовал, как холод пробирается под кожу.

И в ту секунду всё остальное — ссора, компания, гордость — стало ничтожным и пустым.

Кэтрин забрали в больницу, а мне велели собрать её вещи и привезти.

Я едва слышал, что мне говорят. В голове стучала только одна мысль — с ней что-то случилось.

Пока я метался по комнате, собирая самое необходимое, меня изнутри разъедало чувство вины. Зачем я уехал? Почему не был рядом?

Навязчивая мысль не давала покоя: а вдруг это из-за меня? Вдруг она так распереживалась именно потому, что меня не оказалось рядом в нужный момент?

Эти мысли душили. Я не помнил, как закрыл дверь, как сел за руль. Помню только, что мчался по ночной дороге, будто от скорости зависела её жизнь. За окном была глубокая ночь — пустые улицы, редкие фонари, тёмное небо. Время словно остановилось, а сердце билось так громко, что заглушало звук двигателя.

Когда я приехал, часы показывали далеко за полночь. Я почти бегом ворвался в больницу. В этот момент из палаты выходили отец и её мать. Я не мог назвать её мачехой — язык не поворачивался. Для меня она была никем.

— Что с ней? — вырвалось у меня слишком резко, слишком взволнованно.

Отец посмотрел на меня странно, внимательно, будто пытался прочитать что-то большее, чем просто тревогу брата. Мне пришлось усилием воли подавить эмоции, спрятать их глубже. Нельзя. Нельзя, чтобы он догадался, что мои чувства к сестре давно перестали быть теми, какими должны быть.

— Иди. Отнеси вещи. Сам всё узнаешь, — сухо ответил он.

Я сжал пакет так, что побелели пальцы, и вошёл в палату.

Кэтрин лежала лицом к окну. Лунный свет едва касался её силуэта. Она тихо плакала. Плечи вздрагивали почти незаметно, но каждый её всхлип отзывался во мне острой болью.

Она услышала, как я вошёл. Я был уверен — услышала. Но не повернулась. Не перестала плакать.

В груди что-то болезненно сжалось. Сердце словно пронзила тонкая игла. Я не мог выносить её слёз. Не мог слушать, как она тихо ломается там, на больничной койке, пока я стою в дверях и боюсь сделать шаг.
В тот момент я понял: хуже всего — не неизвестность. Хуже всего — видеть её боль и чувствовать, что, возможно, я к ней причастен.

— Как ты? — только и смог выдавить я.
Вопрос прозвучал глупо. Пусто. Ничтожно — по сравнению с тем, что происходило.

Она резко обернулась. В её глазах ещё блестели слёзы, и она торопливо смахнула их ладонью, будто стыдилась, что я их увижу. Но я уже видел. Видел всё.
Поняла, что в палату вошёл именно я.
И сорвалась.

Она начала кричать — отчаянно, срывающимся голосом, в котором было больше страха, чем злости. Слова путались, дыхание сбивалось. Сквозь всхлипы я разобрал главное: у неё подозрение на диабет.

Диабет.

Это слово повисло в воздухе тяжёлым камнем. Откуда? Почему? Как? Я ничего не понимал. Я не знал. Я вообще слишком многого не знал.

Врачи сказали, что всё станет ясно только завтра.

А ей было страшно уже сегодня.

И в этот момент до меня дошло — как же ей было тяжело. Как сильно ей нужна была поддержка. Как отчаянно она нуждалась во мне... а я, ослеплённый собственными сомнениями и глупостью, просто отдалился. Бросил. Не понял. Не услышал.

От этой мысли внутри всё сжалось.

Я чувствовал себя последним подонком.

— Я не знал... — голос предательски дрогнул. — Я только что приехал. У тебя... правда диабет?

Она покачала головой. Она и сама не знала. Завтра. Всё решится завтра. Это страшное «завтра» висело между нами, как приговор.
Я больше не мог стоять на расстоянии.

Подошёл.Будто боялся, что она оттолкнёт.

И обнял.

Крепко. Так, как хотел обнять всё это время.
Прижал её к себе, стараясь вложить в это объятие всё то, что не смог сказать словами. Всё своё раскаяние. Всё своё понимание, которое пришло слишком поздно. Всё то чувство, которое я так долго не решался признать даже самому себе.

Она обессиленно уткнулась мне в плечо. Её дыхание было неровным, горячим. Я гладил её по волосам — медленно, осторожно, словно боялся причинить ещё большую боль.

Я извинялся за всё. За каждое слово. За каждое молчание. За то, что не был рядом.
Я правда её не заслуживал. Она была слишком светлой, слишком искренней. А я — запутавшийся, трусливый, слепой.

Не знал, что будет с нами дальше. Не знал, каким окажется завтра. Не знал, выдержим ли мы.

Но в тот момент это не имело значения.
Я хотел просто сидеть с ней. Час. Ночь. Десять ночей подряд — если понадобится.
Лишь бы она не чувствовала себя одной.