7 часть
Это был особенно мерзкий день. Дождь стучал по панорамным окнам, превращая вид на озеро в размытую акварель. А в моем колене, казалось, поселился злой, мелкий гном, который с упоением ввинчивал раскаленную спицу в кость. Жюльен, мой реабилитолог-спецназовец, был безжалостен. Он заставлял меня балансировать на поврежденной ноге на качающейся платформе, держа мяч. Каждое микроскопическое движение отзывалось пронзительной, унизительной болью.
И вдруг, посреди этого ада, перед глазами встал не образ гола или триумфа. Встала простая, ясная картина: раздевалка ПСЖ. Там, где Дезире перед матчем бросал кому-то носки, где смеялись, где Лека мог рявкнуть, но потом похлопать по плечу. Где была команда. Настоящая. Не та, что молча предала. А та, что молча, делом, взяла на себя чужую проблему. И меня захлестнула такая тоска по этому чувству — по чувству «своих», — что дыхание перехватило.
Слезы потекли сами. Не от боли. От бессильной, жгучей зависти и желания. Я опустила голову, чтобы Жюльен не видел, но трясущиеся плечи выдавали всё.
Дезире, как всегда молча сидевший в углу, встал. Он подошел, взял мой телефон с подоконника, что-то набрал и протянул мне трубку.
– Скажи ему сама,– тихо произнес он. – Или это так и останется слезами в подушку.
В трубке уже раздавались гудки. Я в ужасе смотрела на Дези. Он смотрел в ответ, не отводя глаз. Это было жестоко. Заставлять меня, размазню в спортивных штанах, звонить одному из самых влиятельных людей в футболе.
– Алло? – в трубке раздался низкий, узнаваемый голос Леки. Деловой, без прелюдий.
Я замолчала. Горло сжало.
– Ноэль? – в его голосе появились нотки настороженности. – С тобой всё в порядке? Дези там?
– Я... – голос сорвался в противный, мокрый шепот. – Я хочу... играть. Я хочу... туда, где свои.
Я выпалила это, чувствуя, как горит лицо от стыда. Это была чистейшая, неприкрытая слабость. Мольба.
На той стороне повисла тишина. Потом Лека спросил, без эмоций:
– Это эмоции после тренировки или решение?
– Эмоции... которые всегда были решением, – выдавила я, стиснув зубы, чтобы не разрыдаться в трубку. – Я больше не могу хотеть того, что было. Я хочу хотеть того, что может быть. Только там.
Еще одна пауза. Казалось, слышно, как он что-то записывает.
– Хорошо. Договорились с «Барсой» о совместной реабилитации. Значит, договоримся и о трансфере. Когда встанешь на ноги. Не раньше. Это будет долго. И ты будешь не звездой, а инвалидом, которого взяли из жалости. Готово к этому?
Его прямолинейность была как удар, но он возвращал меня в реальность. Жесткую, деловую.
– Да.
– Тогда хватит реветь. Работай. Каждый день – это шаг не просто к полю, а к нашему полю. Я позвоню твоим агентам. Всё.
Он положил трубку. Дезире забрал у меня телефон.
– Он возьмет тебя, – просто сказал Дези. – Если ты дойдёшь. Не как приз. Как проект. Самый сложный в его карьере. И сегодня ты сделала первый шаг. Не на этой дурацкой платформе. А по телефону.
Он уехал через час, пообещав вернуться завтра. После его отъезда наступила пустота, но уже другого рода – не безысходная, а наполненная странным, выстраданным спокойствием. Я позволила себе слабость, и мир не рухнул. Его даже... услышали.
Вечером я закуталась в плед и включила какой-то бесконечный сериал, просто для фона. Мысли были далеко: в Париже, на «Парк де Пренс», где, возможно, когда-нибудь...
Дверь в коттедж с характерным щелчком открылась. Я обернулась, думая, что это Жюльен забыл что-то. Но в проеме стоял он.
Джуд Беллингем. В темной куртке, с капюшоном, натянутым на голову. На его кроссовках – грязь с аллей парка. Он выглядел как призрак из прошлого, явившийся в самое неподходящее время. В его руках была бутылка дорогого виски и два стопочки.
– Русский мат, – усмехнулся он, услышав мое немое, шокированное дыхание. – Я подслушал под дверью. Звонок был классный. Тронуло до слез. Прямо как в сериале.
Я онемела. Как он прошел? Где охрана? Частная территория ПСЖ!
– Что... как ты... – я не нашлась даже для мата.
– О, у меня есть свой талант находить лазейки, – он вошел, захлопнул дверь и поставил бутылку на стол. – Особенно к интересным людям. А ты, я смотрю, не теряешь времени. Уже планируежь побег из барселонской тюрьмы в парижский... ну, в другой филиал тюрьмы. Умно.
– Убирайся, – прошипела я наконец, хватаясь за телефон. – Или я звоню охране.
– Звони, – он махнул рукой, разливая виски. – Меня выведут. Но сначала мы выпьем. За твое новое колено. За твою новую... как это? «Семью». – Он произнес это слово с такой ядовитой насмешкой, что мне захотелось швырнуть в него пульт.
– Ты конченный псих.
– Да-да, это мы уже проходили. Пей. Это лекарство. Лучше, чем твои таблетки.
Я не двигалась. Он выпил свою стопку, налил вторую и пододвинул её ко мне через стол.
– Я тут, собственно, с поздравлениями. Ты выиграла свой самый важный матч. Не на поле. В своей голове. Ты согласилась быть слабой. Для кого-то. Это круче любой «радуги». Потому что это по-настоящему страшно.
Его глаза, эти яркие, пронзительные глаза, изучали меня. В них не было сегодняшней клинической холодности. Был дикий, необузданный интерес.
– Зачем ты здесь? – спросила я, чувствуя, как старая, знакомая ярость начинает пробиваться сквозь шок.
– Соскучился. Мне стало скучно без нашего спектакля. Без твоей величественной ярости. А тут – что я вижу? Плачущую девочку, которая мечтает о новой форме. Скучно, Ноэль. Недостойно.
– Отвали! – крикнула я, и голос дрогнул. – У меня есть люди, которые... которые...
– Которые «свои»? – перебил он. – Они свои, пока ты им нужна. Им нужен проект. Им нужен жест. Им нужен Дезире с ясной головой. А что будет нужно тебе, когда ты, хромая, выйдешь на их поле? Простого «спасибо» будет достаточно? Или ты снова захочешь быть локомотивом, рельсами и стрелочником? Ты же не умеешь иначе.
Его слова били точно в цель, в самый больной, только что признанный страх.
– Они не такие, – слабо возразила я.
– Все такие, – отрезал он, выпивая еще. – Просто одни честнее других. Я, например, честный. Я пришел сказать: твоя война не закончилась. Она просто сменила фронт. И на новом фронте тебе снова придется быть сильнее всех. Даже на одной ноге. Особенно на одной ноге. И мне не терпится это увидеть.
Он встал, оставив почти полную стопку передо мной.
– Выпей. Прими свою новую реальность. С французским акцентом и старой болью в колене. А я... я пойду. До следующего раза, Русская звездочка. Уже почти парижанка. Скучновато, но посмотрим, что из этого выйдет.
Он вышел так же бесшумно, как и появился. Я сидела, дрожа, глядя на дверь, потом на стопку виски. От его визита остался запах дорогого алкоголя, влажной шерсти и того самого, невыносимого электрического ощущения опасности.
Он снова был прав. Война не закончилась. Она усложнилась. И теперь у меня был выбор: принять помощь и стать «проектом», либо... Либо что? Вернуться в никуда?
Я медленно взяла стопку. Выпила. Огненная жидкость обожгла горло. Я смотрела на экран, где беззвучно двигались персонажи сериала.
«До следующего раза». Это звучало не как угроза. Как обещание. И, к своему ужасу, я поняла, что в глубине души жду этого следующего раза. Потому что с людьми вроде него — честными в своей жестокости — хоть знаешь, на каком ты поле. Играешь ты одна. Против всех. Это было привычно. Это было... по-честному.