13
Дорога к дому Артема Головина была напряженной, но тихой. Нугзар вел машину с почти хирургической точностью. Его внимание полностью поглощено предстоящей встречей. Наташа, наконец-то расставшаяся с костылями, но все еще чувствовавшая слабость в ноге, сидела рядом, проверяя патрон в пистолете. Гипс сняли, но внутри что-то сжалось еще сильнее. Теперь они ехали не просто к подозреваемому. Они ехали к возможному убийце.
— Помните, мы не берем его, — сказал Нугзар, не глядя на нее. — Только разговор. Оценка. Если он почует угрозу, сбежит или сделает что-то глупое. Нам нужен он живой и говорящий.
— Я помню, — кивнула Наташа. — Я веду. Ты… наблюдай.
Он кивнул, и в уголке его губ мелькнуло что-то – не улыбка, а тень одобрения. Они действовали как команда. Хрупкая, но команда.
Дом Головина оказался не хрущобой на окраине, как они ожидали, а неплохим, современным таунхаусом в спальном районе. Забор, камера у ворот. Не похоже на убежище затравленного брата-мстителя. Больше на дом человека, у которого есть деньги и который хочет покоя.
Они позвонили. Дверь открыл мужчина лет сорока, невысокий, щуплый, в очках. Совершенно не похожий на того мстителя-силача, которого они рисовали в воображении. Артем Головин выглядел скорее как бухгалтер или учитель. Только глаза за толстыми линзами были острыми, слишком острыми.
— Артем Сергеевич? Полиция. Хотим задать несколько вопросов, — начала Наташа, показывая удостоверение.
Головин бледнел не по дням, а по часам. Но не от страха, а от… раздражения.
— Опять? Я уже все сказал тем вашим товарищам семь лет назад! Какое вам дело до моей сестры сейчас?
— Не до сестры, Артем Сергеевич. До некоторых препаратов, которые проходили через вашу аптеку, — мягко, но настойчиво сказал Нугзар, сделав шаг вперед. Его высокая фигура в форме заслонила дверной проем.
Это была ошибка. Или гениальный ход. Головин отшатнулся. В его глазах мелькнула паника. Но не виновного человека. Паника загнанного зверя, которого нашли.
— Я ничего не знаю! Аптеку продал! Уходите!
Он попытался захлопнуть дверь, но Нугзар уперся в нее плечом.
— Артем Сергеевич, давайте поговорим спокойно. Про партии миорелаксанта «Ривонал» и инсулина «Лантус».
Имя препарата стало спусковым крючком. Головин взвыл: «Отстаньте!» — и рванулся вглубь дома. Они услышали стук его ног по лестнице – бежал наверх.
— Черт! — выругалась Наташа, уже выхватывая пистолет.
— Не стрелять! — рявкнул Нугзар, пускаясь в погоню первым. — Он не вооружен!
Они ворвались в дом. Пустота. Головин исчез. Но с верхнего этажа донесся звук открывающейся окна-балкона. Наташа, забыв про свою недавнюю травму, взлетела по лестнице на второй этаж, потом на третий, на четвертый… Нугзар был сзади. Его длинные ноги легко покрывали расстояние, но он не обгонял ее, прикрывая тыл.
Они выскочили на плоскую крышу-террасу пятого этажа. Ветер бил в лицо. Головин стоял у парапета. Его щуплая фигура казалась жалкой и страшной одновременно.
— Не подходите! — кричал он, зажав в руке какой-то шприц. — Я прыгну! Или уколюсь! Это смертельная доза!
— Артем, не надо! — крикнула Наташа, медленно приближаясь, руки перед собой, показывая, что она безоружна (пистолет она засунула за пояс). — Мы просто поговорим. Про сестру. Про то, как они ее убили.
— Они все убили! Все! — захлебывался Головин. — И меня убьют! Он придет! Он найдет! Я брал для него лекарства, я…
— Кто «он»? — спросил Нугзар, оставаясь в тени у выхода на крышу. Его голос был спокойным, но не таким, как раньше. В нем была напряженная сталь. — Кто придет?
Головин захохотал, истерично, надрывно.
— Тот, кого они закопали! Их совесть! Он вернулся! И он заберет всех! И меня! И вас тоже, если будете мешать!
В этот момент Наташа сделала рывок. Не к нему, а вдоль парапета, пытаясь отрезать ему путь к дальнему краю крыши. Но ее нога, ослабленная травмой, подвела. Она споткнулась о вентиляционную трубу. Головин, увидев движение, взвизгнул и бросился не к краю, а к ней. Он был хилым, но отчаяние придавало ему силу. Он врезался в нее, пытаясь вырвать пистолет. Они сцепились в нелепой, опасной схватке в полуметре от низкого парапета.
— Лазарева! — крикнул Нугзар, уже бежав к ним.
Но было поздно. Головин, дико рыча, толкнул ее спиной к ограждению. Наташа, потеряв равновесие, перевалилась через низкий бетонный борт. Она успела в последний момент схватиться руками за его край, но ноги уже висели в пустоте. Пятый этаж. Узкий карниз под ногами. Ветер рвал ее за волосы.
— Держись! — это уже был не приказ, а сдавленный, хриплый крик Нугзара.
Головин, увидев, что натворил, замер в ужасе, выронив шприц. Нугзар не стал с ним возиться. Одним точным, жестоким ударом ребром ладони по шее он отправил его в глубокий, мгновенный нокаут. Головин рухнул как мешок.
Нугзар бросился к парапету. Наташа висела, цепляясь пальцами, побелевшими от напряжения, за шероховатый бетон. Лицо ее было искажено не страхом, а яростью и концентрацией.
— Не смей отпускать, — сквозь зуба прошипел он, падая на колени и хватая ее за запястья. Его хватка была железной.
Он тянул. Медленно, преодолевая вес ее тела и ужасную тягу вниз. Мускулы на его руках и шее напряглись до предела. Он не кричал, не подбадривал. Он просто тянул. Его глаза были прикованы к ее лицу, и в них не было ничего, кроме той же животной, абсолютной решимости не дать упасть.
Когда она, наконец, перекатилась через парапет и рухнула на твердую поверхность крыши рядом с ним, оба дышали так, будто пробежали марафон. Нугзар не отпускал ее запястья еще секунду, будто проверяя, что она здесь, целая. Потом резко отпустил, отшатнувшись, и провел рукой по лицу.
— Дура, — выдохнул он, но в его голосе не было ни капли прежнего сарказма. Только снявшееся, дикое напряжение. — Полная дура. Бросаться на него одной.
— Ты… тоже… идиот, — отдышалась Наташа, садясь и потирая запястья, на которых остались красные полосы от его пальцев. — Удар… мог убить.
— Он того стоил, — холодно констатировал Нугзар, уже поднимаясь и подходя к телу Головина. Он быстро обыскал его, нашел телефон, кошелек. Его движения были снова отточенными, но в них чувствовалась легкая дрожь. — Вызывай подмогу. И скорую для этого… товарища.
Пока Наташа звонила, он стоял у парапета, глядя вниз, на удаляющуюся землю. Его спина была неестественно прямой.
Позже, после передачи Головина (пришедшего в себя, но замкнувшегося в глухую немоту) в руки следственной группы, Нугзар молча повез Наташу домой. Было поздно. В машине царила тишина, но уже не враждебная. Напряженная, переполненная невысказанным.
— Спасибо, — наконец сказала Наташа, глядя в темное окно. — За… ну, за то, что вытащил.
— Не за что, — отозвался он. — Служебный долг.
— Не только, — она обернулась к нему. В свете фонарей его профиль казался резким и уязвимым одновременно. — Ты кричал «Держись». Не «Капитан, держитесь». И удар… ты бил не как оперативник. Ты бил, потому что он мог меня столкнуть.
Нугзар молчал, сжимая руль.
— Знаешь, — продолжила она, и голос ее стал тише, задумчивее, — парни за мной никогда не бегали. Не в том смысле… В школе, в академии я всегда была «той самой Лазаревой». Слишком серьезной, слишком целеустремленной. Слишком… колючей. Цветов мне тоже никто не дарил. До тебя.
Он резко посмотрел на нее, затем снова на дорогу.
— Это были плохие цветы, — глухо произнес он.
— Но это были цветы, — парировала она. — Пусть идиотские, невпопад, черные розы, в конце концов… но это была попытка. Как и этот кофе сегодня утром. Как и то, что ты не дал мне упасть.
Он ничего не сказал. Но машина под его руками будто стала мягче ехать.
Когда он остановился у ее дома, она не сразу вышла.
— Заходи, — сказала она, не глядя на него. — На кофе. Настоящий. Не из картонного стакана. И… мне надо обработать эти ссадины на запястьях. У тебя, кстати, тоже руки в царапинах от того парапета.
Он колебался. Видно было, как в нем борются привычка к изоляции и что-то другое – усталость, возможно, и потребность не быть монстром хотя бы на час.
— Хорошо, — наконец сказал он. — На кофе.
Ее квартира была уютной, слегка захламленной книгами и отчетами. Она заварила кофе в турке, по-восточному, крепко. Пока она искала зеленку и пластырь, он стоял посреди гостиной, рассматривая книжные полки, чувствуя себя не в своей тарелке.
Она обработала его сбитые костяшки, он молча терпел. Потом она села напротив, и они пили кофе. Говорили о деле, о Головине, о том, что «он» все еще на свободе. Но разговор тек как-то по-другому. Без прежних колкостей. Как будто пережитая вместе смертельная опасность стерла последние барьеры официальности.
Когда он собрался уходить, уже на пороге, он вдруг остановился. Повернулся к ней. В его глазах была сложная борьба.
— Наташа, — сказал он, и это было первый раз, когда он назвал ее по имени. — Я… — он запнулся, потом резким движением снял с шеи тонкую серебряную цепь. На ней висела странная подвеска – не крестик, не символ, а словно половинка чего-то, с неровным, как бы сломанным краем. Он расстегнул цепь, снял с нее подвеску и протянул ей.
— Возьми.
Она смотрела на блестящий металл в его ладони.
— Что это?
— Половина, — просто сказал он. — От того, что нельзя носить целиком. Но… это часть меня. Самая старая. Доверенная. Держи. На удачу. Или как доказательство, что не все мои жесты… идиотские.
Он не смотрел ей в глаза. Казалось, он вот-вот выхватит подвеску обратно.
Она медленно взяла ее. Металл был теплым от его тела.
— А где вторая половина?
— Со мной, — ответил он. — Всегда. Но теперь… одна часть здесь.
Он больше ничего не сказал, развернулся и быстро пошел по лестнице вниз, не дожидаясь лифта.
Наташа стояла в дверном проеме, сжимая в ладони теплую серебряную половинку. На ней не было никаких надписей, только причудливая, абстрактная насечка на сломе, будто ключ к замку. Она не понимала, что это значит. Но понимала, что только что произошло что-то важное. Он открыл потайную дверь в свою крепость. Всего на щель. И передал ей ключ. Странный, половинчатый, но ключ.
Закрыв дверь, она приложила подвеску к груди, туда, где сердце все еще бешено колотилось от воспоминаний о падении и от его железной хватки. Ненависть растворилась без следа. Осталось что-то другое. Опасное, сложное и жутко правдивое. И где-то в городе все еще бродил убийца, а в кармане у нее лежала половина тайны человека, который, возможно, был с ним связан куда сильнее, чем она могла предположить.