XXIV
Я из тех, кто с переломанными ногами дойдет до севера.
Ты из тех, кто переломал мне ноги.
Неприятное цоканье настенных часов начало доноситься откуда-то из-под толщи воды. Сознание возвращалось по крупицам, ужасно тягуче и медленно, таща за собой боль во всём теле.
Когда загудели конечности, девушка смогла сделать осознанный выдох и с закрытыми глазами оценить степень повреждения организма по мерзкой головной боли и трудностям с дыханием.
В комнате было уже не так прохладно, пахло свежим постельным и чем-то сладким, вперемешку с, наоборот, противным дымом. Рыжая постаралась дёрнуть рукой и тут же пожалела, потому что палец с оторванным ногтем будто ждал, когда та его потревожит. От неприятных ощущений кулаки сами сжались, захрустели и дали дополнительную порцию невыносимости.
Ей казалось, что она уже сотню лет пребывает на пытках в аду, где чертёнок изо дня в день ломает ей все кости и ждёт, пока те срастутся, чтобы дальше поддерживать агонию.
Её лицо было в засохших дорожках чего-то; сперва дева подумала, что слёз. Свинцовые веки оставляли синяки на белой, почти прозрачной коже с уродскими отметинами борьбы.
Туманный, тленный закат сквозь плотно зашторенные ткани на окнах резанул по глазам и вызвал слёзы после попытки понять, где она лежит. Но, слава богу, дома; на это указывало колючее одеяло, в кокон которого рыжую кто-то удобно завернул. Да и стены были такие же, только, кажется, темнее на несколько тонов из-за какой-то мути на стекляшках зелёных глаз.
Вскоре сердце чуть-чуть успокоилось, и та просто лежала на спине, безмолвно пялясь в потолок. Желание двигаться напрочь отсутствовало из-за ноющего затылка, который с каждым вспоминанием о нём насылал волну тошноты. Шея глубоко ныла, а в горле сидела обида на весь мир за ручку с адским першением.
Время Юля не считала и не засекала, оно было зыбким и вялым, поэтому, возможно, она лежит так уже целый день. Лежит и просто думает обо всём, что происходило в её жизни, как оказалась тут и почему всё так болело.
Воспоминания с крыши пришли сразу и тут же заполонили голову, смещая философствование про бытие. А рефлексия и вовсе рассыпалась.
Ей было даже как-то похуй, что она получила слишком много травм и повреждений. Интереснее было другое: почему, когда кислород временно перестал входить в лёгкие, она смотрела на красивые чёрные глаза напротив, мутные и разбитые, которые сквозили страхом, яростью и ненавистью.
Почему дрожало тело от чужих прикосновений, пока руки цеплялись за битум и вылетали ногти. Каким образом в голову не пришёл радикальный план побега с резкими, почти фатальными ударами и быстрым бегом до люка, а закрепилось только желание остаться там подольше и посмотреть, как на его злом профиле бликами играло ранее солнце.
И когда девушка сдуру зарядила тому чётко в висок, под боль лопнувшей кожи на костяшках в животе закрутило от того взгляда, который он на неё бросил перед ударом. Резкий, искренний и полный восторга вперемешку с восхищением.
И даже сейчас грудная клетка больно ходила от воспоминаний и кряхтела, как старый механизм. Сорока, без возможности пошевелиться, бессовестно лежала и глотала слюни от воспоминаний, которые разделили их взаимоотношения на прекрасное «до» и блядское «после».
Остальная комната была огромной белой скатертью с чёрным пятном в виде полуживого тела девушки на мокрой кровати. Влажными были и волосы на затылке, и уголки глаз, а вся эта влага несла едким металлическим запахом.
Сорокиной было настолько стыдно от своих неправильных мыслей, что пришлось резко дёрнуть головой вправо в попытке вытряхнуть всё это дерьмо с головы через ухо.
Пожалела сразу.
Мир качнулся с бешеной амплитудой, отскочил от поля баскетбольным мячом и пошёл крупной рябью. В задней стенке глотки воодушевилась тошнота, которая стала верной подругой, видимо, на всё время пребывания тут. Сухие, красные глаза защипали.
— сука... — беззвучно сболтнули в пустоту губы. Рана от зубов Кислова до сих пор тянула мерзостью и грязью, от которой нельзя было избавиться. Но боль была желанная и сладкая.
Какая же ты шалава, Юля.
— непорочный ангел оказался шалавой?
Если голос Вани предвещал то, что он будет приходить в каждом сне и кошмаре и назло напоминать случившееся, то она была согласна прямо сейчас упасть виском на угол тумбы и закончить мучения в секунду.
Не хотелось абсолютно ничего. Ей бы вылежаться так пару месяцев и с чистой душой и совестью уехать к ебаной матери, не вспоминая ни единую рожу из этого болотного округа. Только вот одно лицо уже вряд ли когда-то забудется.
К ебаному сожалению.
— он тебя не получит, лисёнок.
Сорокина от злости гаркнула на воображаемый образ в закромах и с силой стукнула больной головой по подушке, надеясь его заткнуть. Эта мразь сводила девушку с ума, даже не будучи в поле зрения, просто, сука, своими сказанными когда-то словами.
На противостояние внутреннему голосу что-то откликнулось в коридоре и зашуршало. Дева постаралась сползти по кровати как можно ниже, несмотря на дискомфорт, и прикрыть и так тяжёлые веки, надеясь удачно прикинуться мёртвой; чтобы сразу в одеяле и вынесли.
Дверь с протяжным скрипом отворилась и впустила в комнату запах чего-то сладкого, от чего желудок, невзирая на тошноту, забурчал.
А на пороге, держа какую-то приправу в зубах, появилась слишком домашняя Мика, с завязанными волосами и фартуком на бёдрах.
— доброе утро. — слабо улыбнулась рыжая, смотря на это всё и вспоминая, хорошая ли хозяйка её подруга.
— я тебе щас нахуй дам доброе утро. — неожиданно рявкнула та, выкидывая пачку на тумбу и двигаясь на полуживое тело.
В голосе вместе с раздражением сквозила вселенская усталость и абсолютное непонимание, что делать. Но походка была стальная, поэтому Сорокина тяжело сглотнула от страха и замолчала.
— тебя где носило. — брюнетка наклонилась над мокрой постелью и упёрлась глазами в подругу, за метр источая злость. — тварь.
— сама. — Юля, пока лежала, придумала, что ни на один вопрос она честно не ответит и будет косить дуру до талого.
Только Костенко знала её как облупленную. И от таких ответов вздулась вена на лбу, а руки зачесались просто добить Сороку и не мучаться с её допросом. Но выглядела та настолько жалко, что Вике оставалось только с силой сдёрнуть с неё одеяло и швырнуть на пол.
— не смей говорить, что ты упала. — ещё раз пробежалась карими глазами по её лиловым коленкам под штанами, стёртым локтям и синякам по всему телу. — он тебя пиздил.
— возможно. — нахально соврала вторая, морщась от холода и пытаясь сесть, подтягивая колени к груди в ссадинах.
Внезапная нагота даже засмущала, потому что теперь были видны и изрезанные предплечья недавней свежести. Дева была любезно одета в свою пижаму и вымыта от крови и грязи, даже с почти расчёсанными волосами.
За это, конечно, проступили стыд и мерзость от самой себя, но с томным выдохом вышла вся жалость к миру. Ей пришлось пожертвовать многим, и очередная ссора с лучшей подругой явно не могла пошатнуть ту стойкость, которая резко появилась в Коктебеле.
— допиздишься. — зашипела Сергеевна и специально сжала кулак возле её лица, наклоняясь, пытаясь, как обычно, запугать.
Только Юля не собиралась прогибаться.
— и, блять, что случится? — крикнула в лицо той, даже не ожидая от себя такого, но в груди засквозила такая обида. — добьёшь? Да мне уже насрано. Какого хуя твой дружеский контроль за рамки выходит?
— чё, блять? — опешила подруга, разгибаясь и начиная жестикулировать. — какой контроль? Тебя, дуру, уберечь пытаюсь, тело твоё бездыханное у порога забрала, умыла, одела и сидела у койки, молилась, мразь ты эдакая!
Рыжая пропускала уколы совести. О черепную коробку бились разные мысли и хотели заставить рыдать, но она просто сжимала зубы и думала, как вывести этот разговор в правильное русло.
— тон сбавь нахуй. — огрызнулась Сорокина и уже собиралась встать с кровати, чтобы подруга не чувствовала превосходства, но опоздала.
— ахуеть.
Мика, пребывая в полнейшем шоке, сдёрнула с себя фартук, покрепче сжала и занесла над головой девушки. А та, в свою очередь, успела только усмехнуться и зажмуриться.
С первым свистящим ударом пришло воспоминание из детства, как её бил отец этой же тряпкой и гонял по всей кухне из-за разбитой чашки. Эта параллель даже повеселила, несмотря на комментарии агрессора в юбке.
— я тебя, суку, с пола собирала!
С каждым словом та била сильнее и ещё больше раздражалась от того, что Юля смеётся.
— смешно тебе?
Перехватила за другой край и нанесла удар железной застёжкой, пытаясь выбить весь гнев и всю дурь из неё, которой бедная девочка заболела, как только сюда приехала и начала общаться с местным сбродом.
Железо прорезало кожу как масло. Грубо, дёшево и так тривиально.
Больно.
Сорокина закрыла рану рукой, и по пальцам тут же горячо потекло, сразу наполняя только что чистую комнату тошнотворным запахом почти что смерти.
И Костенко остановилась с занесённой рукой от понимания, что что-то не так
Её глаза сначала забегали по чужим ногам, смешным разноцветным носкам, сбитым локтям и пушистой рыжей копне от фартука. А только потом увидела щёку.
И зрачки разрослись.
— отвернись, дура. — как могла прикрывалась подруга руками, чтобы алые капли не попадались на глаза.
Но Вика сначала отступила боязливо на шаг назад, потом из трясущихся рук театрально и трагично выпало орудие убийства, а после и сама ипостась узурпатора пошатнулась.
И Сорока каждый раз, как в первый, поражалась, как можно настолько сильно бояться того, из чего ты состоишь. Поэтому и попыталась встать и, в случае чего, помочь ей, но сперва вспомнила, что она тут жертва разодранной щеки, а после и брюнетка завалилась на стену, скатываясь вниз.
Закрыла лицо ладошками, чувствуя, как по коже гуляет ветер, и глухо зарыдала, чувствуя себя дрожащим листом на ветру.
Чтобы собственными руками, да ещё и до крови избить ту, которой едва не проломили череп — дура ведь. От этого и сердце в клочья разрывалось, и душу пожирал едкий стыд.
А вторая сидела на краю кровати и хотела просто перестать существовать в этом непонятном мире. В ней бурлило столько чувств, что всё поглощало разом, раздавливало, изнашивало. Нужен был какой-то пинок под зад, чтобы выйти из этой ситуации и больше никогда не заикаться о произошедшем, но ей было страшно в первую очередь переступать через себя.
Сделай это.
— Юль. — донеслось из-за ладошек, которые сдерживали крупные слёзы.
А Юлю начало манить на стойкое ощущение страха Костенко, как бешеную дичь на гнилое мясо. И она даже прямо чувствовала, как слюна заполонила рот.
Кричи.
— что, Мик? — абсолютно спокойно произнесла сквозь сомкнутые зубы, где лезли фантомные клыки.
Накинься.
Голова непроизвольно дёрнулась, грудь спёрло.
— я... — осеклась Мика, всхлипывая. — я не хотела.
Обе чувствовали, как тяжело дались ей эти слова. Честные, правдивые и добрые, слишком светлые. Слишком светлые для тёмной Юли. Больно чистые.
Рыжая поднялась с немигающим взглядом. В груди клокотало, билось о рёбра и сдыхало чувство полной вседозволенности и правоты. Хваталось за горло и держало, заставляя говорить.
Дави её.
— но сделала же? — даже почти улыбнулась девушка.
— Юль. — истерично отнеслось. Подруга держалась на грани сознания и бреда, продолжая дёргаться от запаха крови
Говори.
Говори же.
— Мик...
Говори же всё.
— я тоже не хотела делать это всё. — к удивлению, смогла подавить внутреннее безумие в себе и спокойно прошептала. — но делала. И счастлива не была
Постояла ещё несколько секунд, ожидая ответов, но, кроме душащих вздохов и всхлипов, — ничего так и не случилось.
Поэтому, развернувшись на пятках, рыжая молча пошла на кухню, перед этим обронив очень плохую фразу, которая была абсолютной ложью.
— мы с тобой одинаковые.
***
Квартира встретила его не привычным мраком, а душным жёлтым светом и почти вихрем сквозняка из-за открытых окон во всех комнатах. Эта едкая свежесть начала выедать глаза раньше, чем он переступил порог. В левом углу коридора стояла одинокая швабра с ведром, а на кухне кто-то стукал и грюкал.
— блять. — прошипел сквозь зубы как можно тише парень и мигом разулся, начиная думать сразу о нескольких вариантах развития событий.
Все улики указывали на генеральную уборку, и это было самым хуёвым вариантом из возможных: он должен был заранее перепрятать понадёжнее кровные закладки и пакеты, чтобы мать до них не дошла. А он забыл.
Тем более у ног уже образовалась маленькая лужа алого, которая бесюче капала с разбитого кулаком девушки виска. И если сейчас женщина увидит его в таком состоянии, то та швабра окажется уже не слева, а в его прямой кишке.
Быстро.
Куртка почти сорвала крючок, пока Киса яростно пытался повесить верхнюю одежду с сильным головокружением. Перемазанные кровью уже третьи кроссовки он зашвырнул к остальным, не желая отстирывать ни одни из них.
— Ванюш. — раздалось приговором с кухни.
Тот замер и задержал дыхание, сжимая кулаки до побеления. Держать ровную спину с каждой секундой становилось невыносимо, особенно под воздействием страха маминой пощёчины. Живот с событий крыши так и не отпустило, хоть теперь яйца не так сильно звенели, но вот тошнота — она в замкнутом пространстве решила снова выступить потом и тремором.
— что, мам. — постарался как можно естественнее сказать, но голос один хуй дрогнул и даже заставил закашляться в рукав.
Пришлось опереться плечом о стену и глубоко вдохнуть, чтобы комната не расплывалась, а мозги не кипели. Боль стреляла по позвоночнику, и с каждым разом колени подгибались всё больше, но рука надёжно держалась за дверной косяк.
— ты долго как-то. Раздевайся и бери швабру.
У Вани потемнело в глазах от такой заявы. Убираться, когда наяву мерещилось мёртвое тело рыжей, настолько не хотелось, что мозг будто специально начал покадрово показывать всё прожитое десятью минутами ранее.
Кудрявый беззвучно завыл и успел впереться ладонями в мокрые штаны, чтобы окончательно себя не потерять, и, уже ничего не понимая, сделал шаг. Пол под ним заскрипел, а звук остался гулять в ушах. Потом второй, но путь в комнату перегородила мутная фигура с рыжим отливом на волосах, смотря, не мигая.
Но мигать было нечем. У галлюцинации не было глазниц, как и рта, как и всех отличительных черт лисёнка. Но тот был уверен, что именно она послала свой кошмарный образ, чтобы замучить его до смерти. И брюнет мог поклясться, что отчётливо чувствовал запах гнили.
Постарался проморгаться и зажмуриться, но эта тварь никуда не ушла. Возможно, даже подошла ближе.
— Вань? — развернулась мать.
Кислов поднял мокрые глаза к белому потолку, руки затряслись и сами по себе разжались, давая спазм мышцам и агонию сердцу.
Ему было страшно.
Страшно, что если он в данную минуту посмотрит в зеркало, то увидит не страшного монстра или маньяка — он увидит себя. Точнее, то, во что он превращался всю жизнь и только-только начал показывать окружающему миру.
И под эту счастливую раздачу попала та, без которой ты дышать не можешь?
Он умолял голос в голове заткнуться, пытаясь ступить хоть шаг, развеять галлюцинацию и запереться в комнате, но будто гвоздями к полу прибило и не отпускало. Так ещё и пытали.
Ах да, ты своей любимой сам кислород перекрыл.
— Ваня!? — ахнула мама и выронила мокрую тряпку, которой протирала гарнитур.
По спине скатилась холодная капля, вызывая мурашки, что колючками впивались и рвали кожу.
— Потом. — процедил с выдохом, закрывая глаза и начиная про себя считать цифры, чтобы успокоиться.
Один.
— Что с тобой с...
— я же сказал, блять, потом! — гаркнул настолько громко, что сам дёрнулся и от страха отвернулся, закусывая до боли язык.
Больше не имел права смотреть на неё.
Женщина дёрнулась и от испуга закрыла себе рот ладошкой, отходя на всякий случай на пару шагов назад. Ведь сын всегда таким был, что уж в этот раз поделать.
Только в этот раз перед ней стоял не сын, а настоящий ублюдок, подонок и мразь. Не тот, которого она вырастила, а тот, кто рос сам, как паразит, внутри нормального, здорового человека. Кто отравил душу и заставил делать всё это.
Это Киса так себя успокаивал, чтобы не поверить в настоящее и то, что руки в женскую кровь испачкал сам.
И душил.
Мотнул головой и с закрытыми глазами дёрнулся к комнате, потому что кровью разило уже на всю квартиру. Въебался в стену, поцарапался об косяк, но, слава богу, переступил порог и даже не хлопнул дверью, а по-человечески закрыл, почти ювелирно.
Защёлка стукнулась до предела за секунду до того, как по ту сторону начали тарабанить с жуткой силой и материнским переживанием.
— Ванюш, открой, пожалуйста! Прошу, это мама, давай обсудим! Что с тобой? — лепетала взволнованная женщина.
— я ничего с собой не сделаю, мам. — безжизненно проговорил, смотря в пол и надеясь, что, когда поднимет взгляд — ебаной галлюцинации не будет. — иди, дай мне в себя прийти.
Он не сразу двинулся. Постоял у двери, опустив голову и дожидаясь, пока мама сперва перестанет стучать, а после тихими шагами, со всхлипами, уйдёт обратно убираться.
— сволочь. — оценил себя, вспоминая, что когда-то обещал всему свету больше не видеть слёз матери.
Руки сами нашли карманы. В одном было пусто, потому что дырку на дне никто не хотел зашивать, а во втором — чудом не выпавшие наушники.
Провод, скользкий от крови, пальцы едва держали, но пытались распутать, чтобы как можно быстрее заглушить голову. Медленно, как под водой, всё-таки получается воткнуть их в уши, специально ещё сильнее вдавливая ладонями, открывает плейлист на телефоне и включает какую-то сопливую песню на английском про любовь, но с таким душераздирающим мотивом.
Первые секунды удаётся выдохнуть и послушать мелодию, которая прокатывается по позвонкам и проникает к струнам души. Которые сжимает в кулак и выдирает.
Кудрявый отходит от двери медленными, осторожными шажками, боясь свалиться, и садится на край кровати. Так рефлексировать было особенно приятно, боясь запачкать одеяло в кровь и грязь.
Пару секунд не двигался и старался почти не дышать, молча слушал, как капельки крови разбиваются об пол и попадают на простынь и скрученные носки рядом, которые забыл кинуть в стирку.
С виска всё ещё хорошо сочится. Маленькие тёмные пятна. Они растекались и соединялись в тоненькие ручейки. Кислов следит за этим, как завороженный, пытаясь привести дыхание в норму.
И почему-то думал, что если сейчас вытереть всё это ногой — станет нормально.
Просто вытереть, стереть всё это и забыть как страшный сон.
Как мать на кухне.
Смешок выходит сам, но тихий. Без звука и повода для смеха. Он сходил с ума и прекрасно это видел, но рядом ходила такая же, а значит, с ним всё в порядке?
На самом деле значило, что дуреют оба, от обстоятельств и друг друга, просто пока не замечая.
Мычит от резкой философии. Наклоняет голову вбок, цепляется глазами за случайные вещи на столе — и вот тогда это начинается.
Не вспышкой, не спазмом и не криком души. Оно заходит внутрь, как к себе домой, не разуваясь и оставляя за собой след. Ржавой вилкой проходится по рёбрам и дразнит, копошась червями.
Сначала просто мысль, которая кажется чужой. Ощущение того ветра, вкус той соли во рту от её слёз.
Она не двигалась.
Ваня сглатывает и продолжает сверлить стол взглядом, совершенно не думая о том, что с таким наклоном головы всё капает на постель.
Не дышала.
Его дыхание сбивается, но не резко, просто становится чуть короче и прерывистей, будто лёгкие прилипли и не дают дышать полной грудью.
Пытается не вспоминать дальше и не травить душу, но тараканы уже начали жестокую работу мозга.
И от этого ещё хуже.
Потому что даже его голова была против него.
— нет. — шёпотом, почти беззвучно.
Медленно проводит ладонью по лицу, размазывая кровь и пот, не чувствуя, что именно. Что-то чужеродное и страшное жрёт изнутри, но больная спина держится и не сгибается, хотя очень хочется.
Она не двигалась.
Её посиневшее лицо, молящее о помощи, идёт взрывом во всех нервных окончаниях. Тот жмурится, сжимает зубы, но не знает, куда бежать. От этого нельзя было спрятаться, такое преследует даже после смерти и оставляет клеймо на языке и корке мозга.
Рука замирает в воздухе, пальцы сами чуть сжимаются, но тут же, как ошпаренные, принимают первоначальное положение, а позже и вовсе ныряют в кудри.
На секунду ощущения показались теми же. Горячая кожа под пальцами, стучащая артерия и судорожные вдохи, которые он сам и забирал.
— нет. — уже молит, чувствуя, как глаза опять слезятся.
Смотри.
Раздаётся ревущим, бурлящим голосом с затылка.
Кудрявый наклоняется вперёд, упирается локтями в колени, и наушники чуть сползают, пропуская звук — слышно, как в кухне льётся вода.
Обычный, живой звук.
И от этого внутри что-то ломается ещё сильнее. Выдыхает, и голос исчезает, не желая больше бороться за столь жалкого человека.
Который не может взять себя в руки, собраться заново и пойти выживать как ни в чём не бывало. Все клетки в нём делятся на отдельные личности, и каждая кричит о своём, сводя с ума.
Горло сжимается.
Он сглатывает, но не помогает. Мысленно считает секунды по памяти до её отключки и не понимает, где же, сука, оступился. Почему в тот момент ему нравилось, как она корчится и молит, как страдает и стонет.
— Почему ты, блядь, не остановился? — но вторая ипостась ему не отвечает.
Его глаза сами закрываются. В темноте было ещё страшнее, но парень выбрал мучиться с этим один, чем давать ещё повод для срывов и истерик.
Пальцы снова начинают дрожать, но уже мелко, изнутри. Не истерично, а скорее даже от холода сквозняка, который дует в спину и обнажённую душу.
И впервые за всё время не пытается оправдаться. Потому что сам видел грань, где грудь ещё вздымалась, а дева имела шанс выбраться; и где уже синяя шея подсвечивала ему путь до петли и личного приговора.
Только одна мысль, которая легла крестом тяжело и окончательно:
Мог убить.
Мог убить её.
В какой-то момент Кису окончательно отпускает, будто весь этот бред был наваждением или сном. Но через секунду тот подскакивает, как ошпаренный, и едва ли не поскальзываясь на своей крови — летит к двери.
Тошнота прострелила нёбо и взяла живот таким узлом, что он уже был близок опорожнить всё на пол в уже не идеально чистой комнате.
В момент, когда открывал дверь, Ваня хотел верить, что из него так злость выходит.
***
Прошло какое-то время, сколько именно — обе подруги не засекали и даже не думали. И друг о друге не задумывались, потому что полу-живая Сорока пошла греть душу чаем и булками, что напекла Вика, а та, в свою очередь, пошла остужать голову под кран ледяной воды.
Сладость была что надо, и чай вкусный, но кусок в горло больное просто не лез. Обжигало и болело страшно, по блядскому напоминанию — всё о том же.
До ушей донёсся слабый стук, но Рыжая подумала на Костенко, которая, видимо, решила разобрать к ебаной матери всю ванну на зло хозяйке.
Да девушке было и до пизды, лишь бы ниче с собой не сделала и к ней не цеплялась лишний раз.
А стук не прекращался до тех пор, пока Рыжая через несколько минут с титаническими усилиями не доползла до входной двери, предварительно замотавшись по шею в одеяло, дабы скрыть синяки и ссадины.
Дернув ручку, она увидела Борю, переминающегося с ноги на ногу; и тот даже не успел убрать руку, которой хотел сделать ещё пару нервных стуков.
Нервно сглотнула и осмотрела его с ног до головы, не понимая, нахера его принесло в такое позднее время под её дверь.
Хэнк, в свою очередь, сделал то же самое, сперва задерживаясь взглядом на большом белом одеяле, которое вполне подходило под образ домашней девушки, а потом остановился на лице.
Нетипичный синеватый отлив её кожи слегка смутил, но тот списал всё на своё плохое самочувствие и бессонную ночь, которую еле вытерпел и теперь мучился с последствиями. И капилляры казались лопнувшимися под этой тусклой лампочкой, и глаза уж слишком уставшими.
Но укус на губе был явно не маревом. И царапина не являлась нарисованной.
— Заходи. — лениво бросила дева и уже собиралась скрыться в коридоре, как парень неожиданно приобрёл твердость в голосе, которая совершенно ему не подходила.
— Не домашний разговор. — постарался собраться с мыслями тот, обращая внимание на её ногти, которые были сорваны и выглядели слишком плохо.
Юля остановилась, повела бровью от удивления и такого тона, но всё-таки обула тапочки и ступила на клетку, параллельно прикрывая дверь и крича Мике о своём расположении; иначе точно убьёт.
— Не всрись. — засмеялась Сорокина и, не удержавшись, поправила ему шевелюру, убирая кудри в сторону.
Блондин в один момент снова стал прежним, мягко улыбнулся и кивнул на подоконник этажом выше, чтобы, не дай бог, глухие бабки не услышали.
Ей приходилось держать одеяло под подбородком, чтобы оно не свалилось, и медленно подниматься по ступенькам из-за головокружения.
— Только быстро, тут холодно. — прыжком уселась на уже знакомое место и закинула одну ногу на другую, поворачиваясь к другу и ожидая.
В момент, когда оппонент напротив тоже повернулся в её сторону и выдохнул так, что она почувствовала — её вдруг прошибло воспоминаниями о видео с тусовки Локона.
В животе закрутился узел, в голову полезла паника и рассуждения, но та продолжала держать лицо и не показывать, что паникует. Потому что они оба должны были это забыть как страшный сон и не вспоминать, особенно после того, как она получила пару раз за эту шалость.
Дура, это насилие.
Сглотнула, прогоняя голос.
— Дуэль. — спокойно проговорил Хенкин, смотря на свои руки.
Будто это было обычным делом.
Но у девушки всё упало внутри и даже на ниточке не осталось висеть. Когда разом происходят множество трагичных и ужасных событий, психика начинает на всё реагировать с осторожностью. Но у неё от психики осталось только одно название, поэтому сейчас стало тяжело дышать, думать и говорить.
Но надо было собраться с силами и идти дальше.
— Мы же обещали. — нервно выдохнула, резко вспоминая лицо убитого режиссёра.
— Мы и сдержим. — звучало уже увереннее. — Сделаем вид, потом в чувство его приведём и доступно объясним.
Нервничая, Боря даже пододвинулся ближе, думая, что Рыжая захочет уложить голову ему на плечо, как всегда делала. Конечно, хотелось зажать её в объятиях и пообещать, что всё будет хорошо, что она больше не увидит смерть, а они больше не убьют.
Но девушка лишь выпрямилась.
— Кого, «его»? Кто с кем стреляется вообще?
Старалась говорить как можно тише, но эмоции брали вверх. Ещё и за одеяло всё время забывала, надеясь, что парень подыграет и не станет ничего спрашивать.
— Кудя и бармен из Кристалла. — кивнул сам себе кудрявый, отодвигая свою руку от её.
— Смешно. — реально хмыкнула та, думая, как такое можно было выдумать.
Но Хенк молчал. Нагнетал этим, пугал, вводил в ступор и заставлял задумываться над сказанным. Уже даже не смотрел на неё, лишь тяжело сглатывал и дышал.
— Ну нет, блять. — нахмурив брови, дева истерически выдохнула и закрыла лицо свободной ладонью, пытаясь не заорать от абсурда. — Ну не бывает так, сука!
От злости и бессилия стукнула ногами об стену, больно ударяясь пятками. Перед глазами мелькало пустое, мёртвое лицо Романа, алая кровь на жёлтом песке, которое затоптали кроссовками и оставили для бурлящего моря, которое сожрало всё вместе с телом.
И тот янтарный рассвет над водой в то время, как лодка с парнями остановилась на нужной глубине.
Его закидывают в лодку, и Сорока, с мутным сознанием, проезжается рукой по кровавому животу, заляпывая рукав светлого свитера. Только этого не хватало. Но продолжает толкать в уже мокрых штанах и кроссовках.
Она чуть ли не срыгивает себе в рот от того ощущения чужих внутренностей на своих рукавах и сжимает зубы, глотая вязкую, холодную слюну.
— Не вспоминай. — понимает Хэнк по её выражению лица и сплетает свой мизинец с её, опасно проверяя реакцию. — Только хуже станет.
Девушка смотрит на их руки неприлично долго, задерживая дыхание. Раньше ей всегда хотелось быть в его тёплых объятиях, слушать, как он называет её своей сестрой, пусть и не по крови. Но сейчас, после того видео, всё казалось попыткой извиниться и исправить очерченные границы дружбы.
— Почему ты не рассказал мне раньше о поцелуе? — вырывается из неё как-то само, не по воле.
Такую же правду нельзя было скрывать. Сорокина всегда видела в нём лучшего человека и прекрасного друга, который в будущем даже мог крестить её детей. Но толкать язык в его рот в здравом уме она никогда, никогда не собиралась. Была готова подарить ему весь мир, но не сердце.
Её сердце безжалостно ломал другой.
Услышав это, блондин прижался спиной к окну и тяжело вздохнул, явно не желая отвечать. Но дева сжимает его палец крепче и ждёт ответ, поднимая голову и смотря чётко на него.
— Что бы это изменило, Юль? — он холодеет, закрывается и не может смотреть в её прекрасные глаза. — Я был уверен, что ты просто морозишься и не хочешь вспоминать.
— Но ты должен был, я вообще этой хуйни не помнила! — уже дергает его, чтобы снова взглянул на неё и наконец ответил, переставая ходить кругами.
Но парень смотрит сквозь неё и не может собраться с мыслями. Вспоминает, как на этом подоконнике неделю назад говорил, что после её приезда всё изменится; но он думал в лучшую сторону. А по факту сейчас сидит как сопляк и не может признаться, что просто боялся разрушить такую волшебную связь с ней.
— Юль... — он умоляет её остановиться, пока не стало слишком поздно. Пока он держит себя в руках и не творит глупости.
— Хенкалина, блять. — огрызается в ответ. — Ты ожидал, что я буду с бубном вокруг прыгать, чтобы поговорить? Я не помнила ни-че-го.
Казалось, что в груди вместо сердца сквозное окно, у которого стекло в трещинах и царапинах. Возможно, когда её сбивали с ног и роняли на твёрдый битум — оно и треснуло. Возможно, оно всегда было таким; она до конца не знала.
Но одно точно знала — вокруг да около она ходить не будет. Либо решит всё здесь и сейчас, чтобы потом не тянуть этот груз недосказанности и сгоревших чувств, или просто избьёт его в кровь, так и не получив ответов.
— Ты... — но ей не дают договорить.
Парень рывком поднимает их руки со скрещенными пальцами и наклоняется вперёд с видом брошенной, оставленной собачки.
— Кто я для тебя? — он спрашивает спокойно, но в голосе столько нервов и надрыва, что она перестаёт дышать.
Над ответом рыжая совершенно не думает, как и не сомневается ни в себе, ни в друге. Не вспоминает то блядское видео, а лишь разрешает воспоминаниям про прекрасное времяпровождение мелькать перед глазами. Он же не может подвести, это же её любимый Хенки.
— Ты мой лучший друг, Борь. — искренне признаётся и кажется впервые говорит такие слова. Потому что за него готова была отдать всё на свете. — Самый родной и близкий, ты же знаешь это.
Он трескается от этих слов.
Тянет вторую руку к её голове с придыханием, стягивает дурацкое одеяло, которое мешает увидеть рыжие волосы.
А Сорокинa даже не успевает отстраниться, потому что не может считать по движениям, что тот собрался делать. Но на всякий случай не отрывает взгляд от его серьёзного и в то же время уставшего лица.
Хенкин осторожно впутывает пальцы в рыжую копну на затылке, боясь сделать ей больно, и смотрит пронзительно, тоже переставая дышать. Девушка буквально излучала свет, за которым он ходил последние месяцы и с распростёртыми руками всегда принимал все её действия, даже если они были неправильные.
Она нужна была ему больше, чем он ей.
Тяжело выдыхая, он ласково тянет её вперёд и укладывает подбородком на своё плечо, сжимая волосы и откидывая голову вверх, чтобы лицо случайно не раскололось и не показало ту душевную слабость, которой казалось болел только Меленин.
Девушка, с спазмом во рту от плотно сомкнутых зубов, покорно утыкается лбом и закрывает глаза, пытается не взреветь и не вывалить всё под чистую о том, что она за человек и как сильно Боря пожалеет в будущем. Одеяло падает на грязный пол парадной клетки, пачкается и остаётся лежать скомканным, будто проводя параллель этим двум.
— Прости, если напугал. — он даже слабо хмыкает от своего внезапного порыва и задерживает взгляд на голой спине под футболкой, на которой абсолютно некрасиво видны ссадины, порезы и синяки.
Что ж с тобой, нахуй, произошло...
— Не задавай мне больше этот глупый вопрос. — жмётся ближе, обхватывая его холодными руками и нервно выдыхая. — Я такую хуйню первый и последний раз говорила.
— Сама ты хуйня. — блондин смеётся, сжимает и даже нежно прикладывается щекой к её макушке. — Я просто хотел, чтобы ты ещё раз у меня на плече полежала.
От этих слов, конечно же, в груди щемит; почему-то былые эмоции и тёплое чувство при появлении Хенкина не проявлялись. Мыслями она была как и на этаже ниже, думая, что сейчас с Ваней, так и где-то на базе, думая через сколько снова скрестятся револьверы.
Поэтому приходилось выдавливать из себя это блаженное выражение лица, надеясь, что парень тут не собирался пять часов подряд петь ей серенады о дружбе.
— Я тебя очень сильно люблю, Юль. — после этих слов ей стало тяжело дышать. — По-дружески, сестрински, я хуй знает.
— Сука. — она рывком отстранилась, хлопая друга по груди и хохоча. — Не пугай, блять, так, баран.
Хэнк тоже не смог держать улыбки от своей шалости. Сидевшая на подоконнике рыжая была такая домашняя и нагая душой, что он бы мог любоваться ею вечно. И дружить до гроба, пока кто-то из них не помрёт от смеха или милоты. Он был по-настоящему счастлив.
— А теперь к главному.
Спустя ещё пять минут сухого и скомканного монолога блондина девушка окончательно потерялась в размышлениях и надеялась, что глаза находятся не на макушке от удивления. Парень так до конца и не разъяснил, чем обычный, затхлый бармен мог обидеть сынка мэра.
К тому же слова о том, что они успеют всё изменить и никто больше не погибнет, уже были мылом. Юля нутром живо ощущала, что сегодня снова кто-то по-скотски здохнет, хоть ни в коем случае этого не хотелось.
— Он там один с Кисой остался? — тихо шепнула, спускаясь к своей двери, заново укутавшись в пыльное одеяло.
— Думаешь, разорвет? — хмыкнул сзади Хэнк. — Он вроде был в нормальном расположении духа.
Сорокина ничего не ответила. Просто кивнула сама себе, шмыгнула носом и зашла в квартиру, чтобы быстро переодеться.
Наверно, так и должно было быть. Ваня не выступал жертвой, не был избит до полу-смерти и не прощался с жизнью, смотря на убийцу и любимого в одном лице. Это всё делала она, а он был рядом и позволял, добивал, доедал её.
Душераздирающий поток мыслей прервал кашель откуда-то слева, пока Сорока стояла, смотря в зеркало и думая, как это всё скрыть.
— Я фильм нашла прикольный. — виновато пробубнила Мика, с опущенной головой, стоя, оперевшись на косяк в её комнату.
Под рёбрами снова ощутился укол вины. Рыжая оглянулась и поняла, что сейчас заплачет от всего этого пиздеца, что навалилось на хрупкие плечи. Вся эта грязь и кровь, что въелись под кожу, не должны были и каплей брызнуть на неё, а тем более зацепить Мику.
Сука, не будь слабой.
Не сейчас.
— Я ухожу ненадолго. — проглотила свои мысли и толкнула дверь в комнату, оставляя подругу без объяснений.
Закрыв дверь и понадеявшись, что Вика не станет в неё бить с вопросами, она начала свои сборы быстро и нервно. Вещи летали из одного конца комнаты в другой, косметика выпадала из рук и плохо наносилась, а мысли пачкали мозг и отвлекали от яростного замазывания синяков.
Свежий порез от подруги решила даже не трогать.
Пришлось выбрать ненавистную колючую водолазку с горлом, чтобы максимально всё скрыть, самые обычные чёрные джинсы и такую же зипку сверху.
А пока наносила румяна да побольше, в отражении смотрела осуждающим взглядом Сорокина. С горящими глазами, без единой отметины и кровоподтека, с острым языком и стальным стержнем. Смотрела так, что выворачивало.
— Когда ты перестанешь меня мучить? — прошептала, смотря на себя.
Отражение, конечно же, не ответило, поэтому с психом, кинув кисточку в зеркало, дева поднялась, оперлась руками на бёдра и глубоко вздохнула, собираясь ещё и с мыслями. А приоткрыв глаза, заметила на дальней тумбе купленный подарок для Бори несколько дней назад.
Самые обычные, почти что ржавые парные кулоны с половинками солнца, у которого были волнистые лучики и странное лицо. Почему-то, когда она его увидела, то без раздумий купила за завышенную цену и миловалась всю дорогу назад.
Рывком схватила украшения и, хлопнув по выключателю, вырвалась из душащей комнаты, спотыкаясь об порожек. Стены начали сдавливать и пугать, поэтому взор мазался и скакал по предметам, не успевая анализировать их.
Костенко почему-то стояла всё там же, сжимая руки и о чём-то увлечённо думая, кусая губы. Сорока бросила мимолётный взгляд на неё и решила не вмешиваться в размышления, решая молча и быстро обуваться.
Но брюнетку будто включили.
— Куда идёшь? — снова спросила, но уже аккуратнее и тише, боясь спугнуть.
— По делам. — накинула курточку и закинула в карман цепочки, снова смотря в зеркало.
— По каким?
Рыжая гордо молчала, слишком долго смотря на себя и не решаясь потянуться за духами.
— Юль... — подруга скатилась по стене и осталась сидеть в углу с поджатыми коленками, смотря уже мокрыми глазами. — Я бросаюсь сюда за тобой, переживаю, а ты уебываешь без объяснений?
— Я вернусь и всё объясню, неужели понять сложно? — всё-таки на три пшика опустошила флакон, завязала шнурки и обернулась на неё.
— А если не вернёшься? — всхлипнула.
И тут в девушке что-то проснулось. Комната стала ясной, просторной и почти живой, а они с ней были лишней мебелью. Сорока начала бегло осматриваться, пытаясь запомнить всё по максимуму на всякий случай и впервые не смогла согласиться с тем, что возможно умрёт сегодня.
Она не хотела умирать.
Но сама отчего-то сжала в кармане парные подвески, которые лучиками через пакет больно впились в ладонь; они тоже несли в себе скрытый смысл прощания. Всё вдруг резко сложилось в одно прощание, и деве даже было страшно шевельнуться, не то что уйти.
Не хотелось уходить.
Куда там.
И лишь задержала дыхание, повела плечами и молча вышла за дверь, надеясь, что Сергеевна не свихнулась настолько, чтобы вырезать себе сегодня ночью вены.
В спину слышались лишь всхлипы.
***
Ветер выл в ушах и сковывал мышцы, что едва ли можно было держаться за друга. А тот будто специально гнал на всех парах, делая крутые повороты и несколько раз проверяя, не слетела ли рыжая. В эти моменты он просто быстро смотрел вниз и проверял, сцеплены ли руки на его животе под курткой.
Девушку мутило так по страшному, что итак смазанные краеведы моря и голых деревьев удручали и вгоняли в адскую муку холодного пота и головокружения. Пару раз она даже подумывала отпустить Борю и просто размотаться на асфальте, чтобы не чувствовать всё это, но так нельзя.
Ворот водолазки неприятно колол и напоминал про лиловые отметины, куртка мешала держаться и прилегала неплотно, отчего живот и спину продувало. А ноги до сих пор потряхивало. Боль оставалась в каждой клеточке тела, иногда напоминая о себе, но сцепив зубы — терпела. Молилась, надеялась и терпела.
И хотела думать, что кисе было ещё хуже.
Заслужил.
Перед глазами замелькали ржавые аттракционы, а значит, спустя несколько секунд она свалится с байка и наконец-то приведёт свою бледную рожу в чувство. Блондин, к счастью девы, всё-таки дал боком и опустил подножку, удерживая руки Юли, чтобы она не упала ненароком.
Твёрдая почва под ногами казалась кусочком Рая на земле, потому что можно было спокойно согнуться и прокашляться, чувствуя, как редкие капли ударяют в больной затылок.
— Намокнешь же. — снял шлем парень и подтолкнул её к входу, на что получил ответный удар по руке.
— Не указывай. — улыбнулась ему в лицо, параллельно толкая дверь плечом и переступая мокрый порожек.
Но когда повернулась, улыбка стерлась за секунду.
Тут же впёрлась взглядом в скорбившуюся фигуру, которая напряжённо поглядывала куда-то, но когда девушка зашла — тут же перевела взор тёмных глаз.
Живой.
И оба задавились этим взглядом, тут же отворачиваясь и делая вид, что первый раз друг друга видят. У Сорокиной прошило позвоночник от боли и воспоминаний, где звенела шея от боли и ломались ногти. А Ваня отвернулся, чтобы руки не вспомнили все ощущения бурлящей жизни, которую, как оказалось, можно легко отнять.
На секунду на всём белом свете остался только глухой, завывающий ветер, проникающий под одежду, холод на кончиках пальцев и он. Смотрел так открыто и пронизывающе, что ноги подкашивались и непроизвольно начали ныть, как от ударов.
Каждая раненая частичка проснулась и отозвалась на Ваню. Тот медленно поднялся с явными усилиями, будто специально пытался тянуть время и подольше на неё насмотреться, когда она не в крови и не умирает у него на руках.
Они играли в гляделки неприлично долго, пусть вокруг ещё не прошло даже секунды.
Кудрявый дернул губой и, кажется, даже собирался что-то сказать, но опешил и отвёл обжигающий взгляд, боясь обжечься самому от такой чистой материи.
И всем было обидно до глубины души за поступки друг друга, и обоим было страшно находиться в одном помещении, но уже ничего не сделаешь. Поэтому ей пришлось первой себя пересилить и постараться смягчить взгляд, не закладывая в него всякое плохое, но тот уже подорвался и резкими шагами пошёл к груше, сжимая кулаки.
И только после этого окружающий мир снова включили.
— Юля? — раздалось чуть поодаль каким-то знакомым голосом, но не принадлежащим постояльцам этого дрянного места.
Увидев кудина, она свела брови и сначала не поняла предъявы, потому быстро скинула куртку, с задержанным дыханием прошла мимо брюнета и плюхнулась на диван, хлопая себя по карманам.
— И тебе привет, кудя. — она кивнула ему и чиркнула зажигалкой.
— Ты что, с ними в клубе? — парниша явно взволновался и теребил край куртки. И такую мадам, как Юля, он явно не ожидал увидеть в таком криминальном сценарии.
От слова «клуб» брови взлетели вверх, а абсолютно злющий взгляд был кинут сначала на Хэнка, а уже потом, с осторожностью, на Ваню. Те виновато опустили головы и отказались отвечать.
— Если ты про клуб неудачников, — пытаясь придать себе спокойное выражение лица, Сорока подпалила сигарету, прикрывая кончик ладонью от ветра из настежь открытых дверей. — то я мимо проходила.
— С нами. — огрызнулся Боря на слова Ильи, явно тоже пребывая не в восторге от сложившейся ситуации.
Сорокина выронила зажигалку от такого заявления и задавилась дымом, а Кислов, стоявший поодаль, резко развернулся.
— Ты еблан? — вопрос от брюнета прозвучал риторически.
Едкий дым заволок глотку и оставил ужасный вкус, от которого девушка попыталась прокашляться и поддержать предъяву брюнета, но Хенкалина не дал вставить свои пять копеек.
— Дожидаемся этих двоих и разбираемся по сути. — После этого блондин со всей силы всадил кулаком в грушу, за которой стоял Кислов, и провёл рукой по лбу с раздражением.
— Еблан. — констатировал Киса, отшатываясь и двигаясь к бильярдному столу.
— Бля. — рыжая тоже не сдержала эмоций и откинулась на подушки с сигаретой во рту, закидывая ноги на спинку. Левая рука опустилась на лицо и сжала брови, чтобы голова начала варить.
Но к вечеру уже нихуя не варило. Парни шастали туда-сюда и пытались вдолбить Кудинову в голову, что стреляться со взрослым лбом — ебать какая плохая идея. Даже девушка вставляла свои пять копеек, но школьник будто напился и ничего не соображал.
Откуда появился Гендос, рыжая тоже не заметила, лишь вытянула руку и поздоровалась, пытаясь натянуть подобие улыбки. Потом смотрела в пачку сигарет и не могла рискнуть вытянуть косяк.
Прежде всего из-за Ильи, у которого папаша сегодня-завтра мером этой дыри станет. А вслед за этим головы пятерых основателей «Чёрной весны» будут висеть рядом с кристаллом. Ну а во-вторых, не хотелось портить себе состояние ещё больше, потому что уже несколько раз хотела выйти на улицу и проблеваться.
Взгляд зацепился за Ваню, который маячил туда-сюда и задрачивал Зуева. На его чёрной, какой-то дурацкой кофте была белая побелка сзади, которая не давала спокойно дышать деве.
Не вздумай.
Отвернула голову к выходу и наконец заметила последнюю пешку в этой шахматной бойне. Меленин, которого она не видела, в отличие от других парней, медленно шёл под дождём всё в том же пальто и шарфе, яростно с кем-то переписываясь.
Подумала на Анджелу, вслепую хлопнула пачкой и затолкала себе в карман, потому что оставлять на диване было очень опасно. И когда Егор трусил с себя холодные капли — весело протянула.
— Меле-енин. — расплылась в улыбке, смотря, как друг резко переводит на неё взгляд и хмыкает.
— Юлька! — скинул пальто и быстрым шагом направился к её дивану.
Она тоже поднялась и с удовольствием обняла лысого, тихо посмеиваясь и боковым зрением контролировала прожигательный взгляд того, кто даже сейчас из головы не выходил.
— Как отдохнула? — Мел трепал по волосам, мотал из стороны в стороны и много расспрашивал, но девушка наступала ему на ботинки и пыталась вырваться.
На удивление, его кофта пахла табаком и какими-то ужасно знакомыми женскими духами, что Сорокина пообещала себе обязательно обсудить позже. А Риту она вряд ли скоро выловит.
— Да отлипните вы. — заныл Гена, нервно теребя зелёную бутылку пива. — Дела-то поважнее есть.
Друзья всё-таки разошлись по разным углам, как нашкодившие котики, и начали слушать разъяснение Хенка. Девушка аж присела обратно, как только услышала этот стальной тон блондина, который он никогда не использовал в разговоре с ней.
Илюша в свою очередь пытался яростно стоять за идею, но каждый раз заикался и путался в словах. Рыжая слушала в пол-уха и снова зацепилась за блядское белое пятно на брюнете.
Пальцы сами быстро отыскали давно откреплённый чат, и та на секунду даже задумалась, почему она не в блоке.
Лисёнок.
Вытри спину сзади, белая вся.
И всё. Больше ничего лишнего. Звук уведомления не разрезал перепалку, что неудивительно, поэтому забив хуй, она зацепилась уже за другое.
— А эта Баранова обойдётся, чтобы из-за неё не стрелялись. — начал сыпать Боря, и Юля в тот час вскипела, подрываясь с сигаретой в зубах.
— Ну ты тоже, блять, не перегибай. — ноги почему-то сами понесли поближе к Кисе, будто от него когда-то сквозило защитой. — Её натурально оскорбили, а ты говоришь «тоже мне чувиха»?
— Ану нахуй! — прервал Зуев, заставляя девушку отойти к дальнему углу и не лезть. Рыжая лишь плюнула под ноги, понимая, что её мнение никто учитывать не будет.
Дуэли она так же не хотела, но оскорблять девушку, которая ни в чём не была виновата — это уже низко.
Она словила чужой взгляд и замерла. Отчего-то Ваня смотрел с долей понимания, но в её защиту, конечно же, и слова не проронил.
Мужчины.
В этих глазах не было угрозы, не было ожидания, не было ничего привычного. Он смотрел глухо и почти больно, надрываясь, чтобы не закрыть глаза, потому что другого раза, возможно, и не будет.
И стало понятно — уже нельзя назад. Слишком поздно разворачиваться.
Ты тут остаёшься.
Эта мысль была, к сожалению, ясная.