XXIII
Ты уже всем все рассказал
О каждой своей боли
То падал то вставал
Оставь её в покое
Здравствуй - три дня дождя
— Подъем, партизанка. — Подруга у окна ещё с сонными глазами пихнула девушку в плечо так, что та чуть не вылетела на проход.
— Я не сплю, ебанатка. — промямлила рыжая, показывая средний палец, параллельно закрывая себе рот, чтобы зевнуть.
От затхлой междугородной маршрутки, в которую они пересели в Феодосии, хотелось блевать в пакет под ногами. Сквозь верхний люк тянуло ледяным, завывающим ветром с солёным привкусом любимого моря, с нотками трупного разложения на дне.
— Где мы? — приоткрыв веки, она увидела за окном знакомые скалы и, спустив ноги с сиденья, начала обуваться.
— Проехали стелу только что. — Костенко в свою очередь вертелась как юла и не могла найти себе места, будучи зажатой между окном и подругой. — Это через сколько будем?
— Минут десять, выйдем раньше. — Юле ужасно хотелось курить, спать и умереть. — Завязывай волосы, там ветряно.
Видя, что вторая проигнорировала её приказ, сорока с нахмуренными бровями толкнула в ответ, но не рассчитала, что брюнетка треснется головой об стекло. За это сразу же получила по макушке нехилый ляпас.
— Дура. — показушно сжала кулак у лица сорокиной.
— Я не шучу, Мик. — положила ладонь сверху. — Там дует похуже, чем у нас.
Вика, сдавшись, выдернула руку и стащила резинку с запястья, томно вздыхая и закатывая глаза. И зачем она только согласилась.
Юля проделала то же самое, желая завязать пучок блестящей черной резинкой, но руки вдруг отказались работать. Попытка собрать волосы медленно выливалась в пугающий ритуал контроля над своим телом.
Щелк.
Пустота.
Нахмурившись, она попыталась ещё раз собрать волосы в хвост и намотать на вторую руку, чтобы закрепить, но из-за начавшегося тремора резинка соскальзывала раз за разом.
Как это делается?
Что?
Руки предательски затряслись. Дева уже в третий раз пыталась проделать лёгкие движения, которые исполняла всю молодость, но что-то не клеилось. Что-то внутри неё подводило.
Левой держись волосы, а на правую наматываешь? Или наоборот? Как прокручивать, как закреплять?
Что за нахуй.
Глубоко вдохнув, рыжая попробовала последний раз, но получилась лишь уродливая висящая дулька, которая и близко не напоминала тот самый пучок. Стараясь не нервничать, она просто завязала хвост и откинулась на сиденье.
Ты забыла обычное действие.
Этo нормально для человека, у которого крыша протекает.
— Заткнись. — процедила сквозь зубы, надавливая ладонями на глаза до искр калейдоскопа.
Подруга рядом тяжело вздохнула, что-то понимая. С грустным взглядом, нехотя принимая это.
Кабинет пах старыми шкафчиками с колбами, мятными конфетами в стеклянной пиалке на краю белого стола и чем-то аптечным, въевшимся в стены навсегда. Так всегда пахло в кабинете, куда няня тащила за рукав маленькую девочку сдавать кровь на очередные анализы.
Окно приоткрыто, но воздуха всё равно не хватало. Колючий красный свитер сдавливал своим высоким горлом все трахеи и связки, а во рту сушило от треса и отсутствия помпы с водой в коридоре.
Юля сидела на краю стула, не касаясь спинки. Колени сведены, руки в замке упрямо, будто девочка готовилась к поединку с собственными страхами. Но родители пообещали не трогать её месяц за этот поход.
— Ты понимаешь, зачем ты здесь? — спокойно спросила женщина напротив, не поднимая глаз от карты.
Психиатр была лет сорока. В белом, задрипанном халате, который давал власть женщине зарываться той в душу, выворачивать кишки с изъянами. Но рыжая тоже была не из робкого десятка.
— Меня притащили. — девочка пожала плечами. — Я бы сама не пришла.
— Почему?
— Потому что со мной всё нормально.
Бумага тихо зашуршала от уже морщинистых подушечек пальцев тетки. Быстрая заметка.
— Юля, — слишком мягко проговорила черствым голосом. — У тебя резкие перепады настроения. Ты говоришь, что всё нормально, а через десять минут описываешь пустоту, агрессию, желание причинить себе вред. Это не нормально.
— У всех так. — быстро выплюнула, желая в который раз поставить тупых взрослых на место. Но в этот раз ей не удастся. — Вы просто слова умные знаете.
Психиатр наконец подняла глаза. В ледяном взгляде был расчётливый анализ и интерес, но ни капли жалости, сочувствия и понимания. И из-за этого Сорокиной пришлось вжаться в стул и вцепиться ногтями в ладони.
— У всех бывает боль. Но не все живут с ней постоянно, у некоторых она притупляется со временем.
Рыжая усмехнулась. Если бы не отец за дверью, который вез её сюда через весь город, она бы давно плюнула ей в рожу и ушла.
— Ну а у меня всегда. И что? — маленькая девочка правда думала, что ей пытаются навязать ненужное лечение и запихнуть в стационар подальше от внешнего мира.
Через несколько лет она будет жалеть, что не выслушала психиатра до конца.
— И то. — тихо. — Ты нестабильна.
Густые брови опустились к переносице, что-то холодное прошлось по позвоночнику, пробегаясь через позвонки.
Запугивает, подумала сорока.
— Я не псих, ясно? — резко дернулась вперед, вцепляясь в стул и загоняя занозы под ногти. — И таблетки жрать не буду.
— Я не говорила, что ты псих. — Врач даже не дрогнула. — Я говорю, что ты устаёшь быстрее других. Что твоя психика всё время на пределе. И что твой мозг живёт в постоянном стрессе.
— Это потому что вокруг много чего происходит. — Юля буркнула обижено. — А не потому что я «не такая».
— И это тоже. — кивок. — Но ты реагируешь сильнее. Ты либо всё, либо ничего.
Девочка отвела взгляд к окну. На подоконнике стоял дохлый кактус. На улице хмурые люди шаркали туда-сюда под огромными черными зонтами, проходя белые улицы и серые светофоры.
Даже в детстве всё было черно-белым.
— Вы хотите сказать, что я больная?
— Нет. — пауза. — Я хочу сказать, что если ты не научишься с этим жить, оно научится жить вместо тебя.
Сорокина шмыгнула носом, принимая это всё и вкладывая себе в маленькое, гулкое сердечко.
— Мне без разницы.
— Возможно. — спокойно ответили ей. — Но ты просто ещё не знаешь, сколько это будет стоить.
Нервно выдохнула, пытаясь перебить тишину.
— Со мной всё нормально. — повторила уже тише. — Я переживу.
Психиатр сделала пометку в карте. Там, наверно, был уже целый портрет её скелетов в шкафу.
— Ты всегда так говоришь, когда не справляешься.
Юля резко встала, отодвинув стул с протяжным и дурным скрипом. На неё начали давить стены, душил кислород и тёмный паркет превращался в зыбучий песок. Нельзя тут больше находиться.
— Можно идти? — с мольбой сорвалось с покусанных от нервов губ.
— Можно. — кивок. — Но ты всё равно вернёшься.
— Не вернусь.
Рыжая буквально вылетела, хлопнув дверью. Через двадцать пять секунд её догонит папаша на улице и мокрую, за шкирку потащит обратно в кабинет, дабы услышать назначение и диагноз, который его дочь не узнает.
Добросовестные родители не расскажут девочке, чем ужасным она больна, а будут просто молча подсовывать таблетки. Потом решат, что та здорова, и перестанут. А ещё позже случится непоправимое, но их не будет рядом.
Двери затхлой маршрутки выплюнули девушек, как глубокое бурлящее море жалкую дохлую рыбку на холодный песок. Отогнав дурные воспоминания с юношества, рыжая толкнула чемодан к лавке прокуренной остановки, где косо-криво была прибита дощечка с надписью «набережная», и вытерла фантомный пот со лба, потому что какой пот? Холодина собачья.
Костенко всё-таки рискнула своими пыльно-розовыми джинсами и присела на скамью, в ахуе туже затягивая хвост и смотря вдаль, где внизу плескалось море. Вторая наблюдала за подругой с наглой ухмылкой, перебирая карман в поисках пачки сигар. Если минуты сошлись правильно, то у них ещё есть шесть минут перед неизбежным.
— А чем тебе не курорт, собственно? — смеясь, подкуривала сигарету и безнадежно смотрела вперёд.
Даже избитый, вздутый, не ровно положенный асфальт под ногами, где из щелей пробивались падальщики и жёлтая трава, — был родным. Ветер колыхал две передние рыжие прядки, в то время как брюнетке пришлось кутаться в шарф и капюшон. Сорокина поймала себя на мысли, что подруга делает это точно так же, как и Мел.
В наушниках у обеих играл Меладзе со своим вечно депрессивным репертуаром. Минорная мелодия только и украшала всё вокруг, всё дальше опуская в излюбившуюся антиутопию.
— И здесь ты жила всё это время? — с придыханием и явно с омерзением проговорила Вика.
Юля хмыкнула от своей глупой мысли.
— По тебе прусак ползёт. — лениво указала на ногу, держа на половину скуренную сигарету в пальцах. И ещё раз хмыкнула.
Долго ждать не пришлось.
Сергеевна встрепенулась в одну секунду, подпрыгнула на лавке, чуть не роняя телефон, и задергала ногами, пытаясь сбросить воображаемого таракана; при этом ярко ощущая мерзкие тонкие лапки.
Пока сорока прятала улыбку в ворот черной куртки, та, поняв, что маленькое чмо видимо резво убежало, подняла голову вверх и почти что зарычала от злости, уже явно жалея о таком приключении. Прислонила тыльные стороны ладоней к бровям и замычала.
Дева не стала говорить, что пошутила. Ей нравилось смотреть, как подруга ахуевает от быстрой перемены контингента и красивых пейзажей; хотя сама была такой ещё пару месяцев назад, пытаясь смириться с ещё более хмурым селом.
В душе разливалось гадкое, домашнее чувство свободы. И от этого хотелось залезть на эту остановку и упасть чётко головой вниз.
Знакомый рев старого двигателя начал слышаться раньше, чем машина появилась в поле зрения. Вроде уже давно солнце взошло и светило в рожи, но жёлтые фары подарили чувство нового рассвета. Брюнетка, интуитивно поняв, что это за ними, успокоилась и взялась за свой чемодан, поворачиваясь наблюдать, как подъезжает старая черная развалюха.
— Это такси? — для галочки спросила.
Сорокина не переставала улыбаться от её реплик.
— Лучше.
Машина затормозила слишком близко, чуть ли не упираясь бампером в хрустящие колени их подруги. Протяжный гудок заставил прикрыть глаза и проклясть всех прибывших.
— Долбоёбы. — постаралась тихо шепнуть подруга, таща свои вещи. Увидела, что в машине присутствуют смутно знакомые лица из кружков Юли.
Сначала открылась водительская дверь. Юля не шелохнулась, лишь смотрела на своё отражение в лобовом стекле и осознавала, что собственное лицо вдруг стало чужим.
— Здравствуйте. — послышалось сбоку от недовольной Сергеевны.
Смех Зуева.
— Да я не настолько старый, крошка. — Гена обвел знакомый силуэт тёплым взглядом и переместился обратно к Вике, которая пыталась уже на молекулярном уровне излучать защитный негатив.
Хлопнула и задняя.
Сорокина наконец-то отмерла и подняла глаза, встречаясь взглядами с Хенком, который будто боялся подойти. Девушка поняла всё сразу — не знала теперь, как себя вести.
Как раньше, пожалуйста.
Как раньше уже ничего не будет.
Пришлось давиться собственным языком, чтобы снова не буркнуть своё уже привычное «заткнись».
Боря вышел из машины и на секунду замер, будто не был уверен, имеет ли право подходить ближе. Ветер тут же полез ему в волосы, зацепился за куртку, обморозил пальцы. А вот та, кто стояла перед ним когда-то, сумела сначала растопить, а потом заморозить сердце.
Он посмотрел на неё. Позволил себе улыбнуться.
И в этой улыбке сорока смогла отыскать себя прошлую, вспомнить эмоции от воссоединения двух родственных душ, которые когда-то пообещали себе не расставаться. Перед ней был всё тот же блондин, только теперь на фоне Мики он блек и отступал, видимо, и сам понимая, что в данный момент девушка в нём не нуждается.
Она не отвела глаз, не отступила назад и не сбежала. Просто какой-то кусочек разбитой души остался тут навсегда, остановил время и записал всё это в долгую память.
Она была рада снова увидеть его живым, почти здоровым, не обращая внимания на синяки и ссадины, стоящим на расстоянии вытянутой руки.
— Привет. — сказал Боря наконец.
Голос был тот же.
— Привет. — ответила она.
Между ними осталось ровно столько пространства, сколько нужно, чтобы не кинуться обниматься и рыдать друг другу в плечо. И этого оказалось достаточно, чтобы всё внутри перевернулось.
Мика кашлянула за спиной, давая понять, что она вообще-то здесь. Кудрявый кивнул ей машинально, даже не глядя. Был в плену мутно-зелёных глаз.
— С возвращением.
И тут она не удержалась. Один короткий шажочек, и рыжая уже обвивает руками его зелёную куртку, утыкаясь губами в плечо и сжимая так, что хочется раздавить. Блондин не раздумывая сомкнул руки, захватывая её в кольцо и прижимая неприлично ближе.
Как хорошо, что кисы нет. Так бы убил нахуй от этого порыва.
— Они лучшие друзья, просто. — Гендос по-хозяйски облокотился на плечо брюнетки, как на подлокотник, и со счастливыми глазами смотрел на друзей, совершенно не замечая, как девушка рядом сплевывает ему на кроссовки из вредности.
— Так получилось, что я вырезаю горляки всем друзьям Сороки, чтобы она меня не кинула. — буднично выдала Мика, тоже не сдерживая улыбки. Только не понимала: вроде киса по-другому выглядел. Какого тогда хуя она с другим обжимается?
Ещё и слюна закончилась.
Зуев, филигранно считая несуществующих птиц, осторожно спустил руку чуть ниже, к женской спине.
— Я тебе яйца откручу.
Пришлось тут же убрать.
Подумал, такая же, как и рыжая, походу.
А рыжая в то время уже смеялась от ситуации, где пытается отлепить от себя Хенкина, а тот на зло только хватается за свитер под курткой и тянет обратно.
Его дыхание обжигает висок и щеку, а тепло тела согревало на неделю вперёд.
— Тебя Мика убьёт, дурачело. — тихо прошептала, уже пытаясь отбить тому почки.
— Я тебя слишком давно не видел. — тоже засмеялся Боря и, отпуская, слюняво чмокнул девичью щеку, ни о чём не жалея.
— Неделю, еблан! — вытерла слюни и показала средний палец, ожидая, пока этот каблук откроет ей дверь.
— Наконец-то, нахуй! — специально громко крикнула Костенко, запрыгивая в салон.
Видела бы только, как Зуев зашвырнул её чемодан в багажник.
Они кое-как расселись. Костенко залетела на заднее, как к себе домой, толкая рыжую локтями и закидывая на неё ноги, упираясь затылком в окно. Осознала, что в этой развалюхе можно было хоть наблевать — ниче не случится.
Юля не пыталась сесть удобно, она привыкла кататься в этой тарантайке в десятером, параллельно забивая салон сигаретным дымом и дурацкими подколами.
Дверь хлопнула. Гена по-королевски залез на своё водительское место, а Хенкалина решил ехать на пассажирском, чтобы не теснить девушек. Машина дернулась и покатилась вниз, к морю.
— Все на месте? — бросил Гена, выкручивая руль.
— Вроде. — откликнулась сорока.
— Если ещё кто-то вылезет из кустов, я выйду отсюда нахер. — промычала Вика, толкая ногами сиденье блондина. Тот гордо терпел.
Парни прыснули со смеху. Юля тоже дернула уголком губ, но быстро стерла это движение, уткнувшись лбом в холодное стекло, смотря, как проносятся редкие, голые деревья.
Киса не вышел.
Не выбежал.
Не стоял в стороне с перекошенным лицом, не курил, не делал вид, что ему похуй на существование Сорокиной, как делал всегда.
Его просто не было. И это было хуже всего. Как будто её приезд не требовал присутствия; как будто и не было всего этого.
Да, Меленина тоже не было рядом, она обязательно спросит о нём позже; но всё-таки один уёбок был ей немножко важнее. На капельку нужнее.
Машина набрала скорость. В зеркале заднего вида остановка с надписью «набережная» сжалась до грязного пятна и исчезла за поворотом, навсегда стираясь из выстроенных якорей воспоминаний.
А Хенкин, так и не увидев взгляда зелёных глаз в зеркале, потому что она сбежала от этого, подвинувшись вплотную к двери, каким-то образом почувствовал всё. И додумал сам эмоциональный фон подруги, даже будучи не уверенным в перемене настроения.
Он всё всегда понимает.
***
В падике даже пахло, как и неделю назад. И редкие солнечные лучи озаряли чьё‑то одинокое растение на подоконнике, в которое сбрасывали бычки и даже ссали изредка.
Рыжая позволила себе постоять у своей двери секунд семь и просто подышать полной грудью, вдыхая пыльное утро и солёный бриз, сочившийся сквозь оконные рамы.
Нащупала ключи в кармане.
— Будет обидно, если отец пошёл на абордаж и приехал раньше, — хмыкнула и нервно вставила ключ в замочную скважину, стараясь прислушаться.
— Сплюнь. — брюнетка с предвзятым интересом рассматривала жилище подруги.
Когда дверь отворилась и не встретила гостей светом жёлтых лампочек, обе облегчённо выдохнули, залетая домой и первым делом сбрасывая жутко неудобную обувь. Костенко, буквально перепрыгнув через рыжую и толкнув чемоданы к стене, выбежала на середину коридора и отчего‑то засмеялась, анализируя стрёмную двушку жадным до роскоши взглядом.
Сорока же была рада оказаться дома.
— А чё. — не теряя времени, вторая, всё ещё пребывая в культурном ахуе от квартиры, нырнула в карман за сигаретами. — Свобода даже.
— Не смей курить, блять. — шикнула на подругу рыжая и поплелась восстанавливать жилое состояние.
Для начала надо было проверить счётчики, спускаясь на этаж к любимому соседу. Потом включить электрику и воду, ну и в конце концов хотя бы подмести. Бросив ещё один взгляд на Мику, отмахнулась, понимая, что та один хуй не послушает, достала из‑под комода тапочки, из которых пауки уже собрались вить гнездо, и хлопнула дверью.
А Вика и не думала слушаться. Закурила прямо там, даже не подумывая открыть хотя бы одно окно, бросила куртку в угол и пошла осматривать своё жильё на ближайшую неделю, так как родители пока домой не гнали. От тонкого слоя пыли и сигаретного дыма нечем было дышать, но девушка чуть не выпрыгивала из джинсов от интереса.
Быстро проанализировала спальню Виталия, оценила срач на стиральной машинке в ванной, зачем‑то плюнула в туалет. До комнаты Юли дело не успело дойти — входная снова хлопнула.
— Фу, сука. — прямо с порога заорала та, намереваясь кинуть прямо по курсу что‑то тяжёлое.
Сбросила один тапок, второй же подкидывая и хватая правой рукой. Сергеевна спереди не успела зайти за стену, поэтому в плечо со свистом прилетело. Резкая боль заставила согнуться, засмеяться, но не выронить ещё половину сигареты.
— Шалава!
— Прекрати курить!
Сорокина прошлась по комнатам медленно, осматривая каждый уголок и каждый метр под грязными носками. Каждая линия на паркете, каждый скол на гарнитуре и каждая царапина на обоях была на месте. Она была на месте.
В спальне было холоднее. Она провела ладонью по подоконнику — пыль легла серой полосой на кожу, тут же вызывая чих. А от него пыль разлетелась ещё сильнее. Окно скрипнуло, но всё‑таки открылось, впуская утро и морскую встревоженность. Дышать наконец‑то стало легче.
— Ну и халупа‑а. — Костенко с разбегу прыгнула на кровать под её протяжный скрип. — Ты тут реально жила?
Рыжая закрыла глаза и понадеялась, что не подогнутся ножки. И её, и ложа.
— Не умерла же. — отозвалась Сорока и цепанула с подоконника кружку. Там ещё покоилась и расцветала заварка с новой жизнью, которую забыли выбросить. Показала подруге.
— Дорблю.
Засмеялись. Юля поплелась в ванную.
На всякий пожарный крутанула краники в надежде, что вода пойдёт самостоятельно. Где‑то в трубах даже не пискнуло, поэтому, истерически промычав, пришлось опуститься на корточки у трубы.
Вентиль смотрел на Сорокину почти угрожающе. Та очень боязно крутанула его сначала в неправильную сторону, боясь, что струя ударит в лоб прямо из него; в трубах по‑прежнему было тихо.
Затем, с божьей помощью и некими усилиями, девушка всё‑таки открутила его правильно, тут же услышав утробные стоны по ту сторону труб. А затем, как неожиданно, из настежь открытого крана брызнула по сторонам натуральная, горячая ржавчина цвета её волос.
— Блядь!
Молниеносно дёрнувшись к ванне, вытянула руку, чтобы предотвратить неизбежное. Щёку и запястье ошпарило, но дева всё‑таки смогла уменьшить напор и, осев на мокрый коврик, уткнулась лбом в бортик, медленно вздыхая с закрытыми глазами.
В ванной вода стала прозрачной. Юля слушала, как она стекает, и ловила себя на странном спокойствии, будто на секунду она стала вполне нормальной, сельской девочкой, которую волновала только сантехника и цвет воды.
Поймала себя на мысли, что захотелось туда, наверх, на крышу. Просто пять минут посидеть, подышать, посмотреть на море почти с высоты птичьего полёта; но едва ли пятый этаж можно было так назвать.
Но для начала она встала, закрутила кран и, прихватив веник в углу, вышла из парилки, думая, сколько ещё нужно переделать дел.
И тут же перецепилась через брюнетку, сидящую под дверью среди чемоданов и уже битые десять минут насилующую недокуренный бычок. Пришлось влететь ладонями в комод, чтобы не оставить тут зубы.
Зато веник упал прямо подруге в руки и наконец‑то сбил блядскую сигарету с пальцев.
— Сможешь подмести? — рыжая опустилась из своей позы для йоги на колени и провела ладонью по лицу.
— Я уберу. — лениво сказала та, даже не поднимая глаз. — А ты где?
— На крышу поднимусь, на пять минут. Подышать. — повернула голову к Вике и слабо улыбнулась, пытаясь внушить той, что всё супер.
Костенко кивнула, уже в который раз решая отступить, а не выворачивать ей душу. Пощёчины не хотелось раздавать, а тем более ссориться в такой интимный момент.
Рыжая уже с благодарностью повторно кивнула, поднялась, обтрусила колени и сняла куртку с крючка; куртка подруги всё ещё мирно лежала в углу. Проверила карманы — ключи, сигареты, зажигалка, почему‑то перцовый баллончик.
Не стала выкладывать его.
Забрала телефон с комода, но задержала взгляд на собственном отражении, которое плыло и искажалось. Уставшие глаза, напряжённая линия рта. Пару раз моргнула, будто хотела что‑то себе сказать, но передумала.
— Не убейся. — бросила Мика вслед.
Юля хмыкнула, открывая дверь.
Подъезд снова принял её своим холодом и тишиной. И лестница вверх показалась единственным логичным направлением, ведь других путей и не было. Пока шла, проводила пальчиками по ледяным перилам, проверяя, все ли трещины от краски на месте.
Проверяя, как собственная душа реагирует на привычные действия.
И вот пятый этаж встретил своим смрадом и пустотой, будто подсвечивая ту самую старую дряхлую лестницу и затемнённый люк наверх.
— Я не полезу. — Она смотрит на него снизу вверх, оценивая внешний вид.
— У тебя выбора нет. — Толкает люк и становится ещё холоднее. — Юля, лезь, давай.
От воспоминаний дергает. Никакой крыши, наверно, и не хочется; хочется усесться тут на перилах и ждать, пока забеспокоится Костенко и с глазами, полными жалости, заберёт её отсюда, укутав в тёплый плед.
Но чьи-то шаркающие шаги снизу заставляют насильно себя тряхнуть и заставить взбираться вверх, пока какая-то конченая бабка не накостыляла по больной спине.
Даже блядские дощечки скрипели так же, каждая по-разному. Только после открытия довольно тяжёлого люка стало настолько холодно, что можно было спокойно свалиться и окостенеть.
Перевалив его до глухого стука об крышу, рыжая позволила себе десять секунд остаться пялиться на серое небо сквозь маленькое окошко и подумать, есть ли в пачке косяки. А когда стало холодно до трясучки — подтянулась на руках и закинула ноги, укладывая себя на ледяной битум прямо почками, прямо до цистита.
Только сороке было абсолютно поебать — что на холод, что на цистит. Она смотрела в небо и глубоко дышала, чувствуя мнимую свободу и холодный поток ветра, который уже успел свить из волос девушки хорошее такое гнездо.
Подтянув к себе ноги, оперевшись руками и кое-как поднявшись, её чуть не сшиб с ног ледяной порыв вместе с низким гемоглобином. Выпрямилась, подождала, пока в глазах перестанет темнеть, и прошлась пару шагов до середины; там обычно и сидела всегда.
Люк закрывать не стала, всё равно через десять минут спускаться.
Битум под ногами был неровный, местами вздутый и больно впивался в тонкую подошву вместе с наваленным песком, камнями и мелкой крошкой краски на шахте лифта.
Девушка уселась в позу для медитации, подперла голову локтем и уставилась в край крыши, где бетонная кромка обрывалась в пустоту. С неё можно было сейчас слететь как нехуй, но с шестого этажа разбиться ещё надо постараться; а инвалидом оставаться она не хотела.
Внизу городок уже проснулся. Маленькие детки с большими портфелями бежали в её школу, наверно, желая погрызть гранит науки. Дева бы скорее погрызла историчку, которая поставила не ту оценку.
Чьи-то дешёвые машинки с прогнившими порогами ездили туда-сюда, хотя дорога возле её дома даже не была главной. Она жила, блять, на обочине. Зато у мусорок терлись привычные собачки, ожидая, пока седая бабушка с третьего подъезда вынесет им корм. Рыжая всё время была на улице во время позднего завтрака псов и удивлялась, откуда у пожилой женщины лишние деньги на подкармливание.
Хотя девушка тоже пару раз покупала им покушать, с её рук они почему-то не ели.
Даже было слышно, как мужик с четвёртого этажа сейчас стоит на балконе и громко ругается с кем-то по телефону под сигаретку и кофе.
Словив мысль о сигаретке, Сорокина потянулась за своими, понимая, что уже долговато сидит без допинга. В пачке, как по заказу, лежал косяк.
Подкурив, та продолжила сидеть и смотреть за жизнью, думая, почему её уже грозит оборваться, если она только собралась нормально жить. Сидя отрешённо сверху, она была похожа на такие же камни и крошку краски, которые просто забыли подмести веником и выкинуть к ебаной матери.
Мыслей было слишком много, и все — старые, пыльные, которые уже были. Которые теперь терроризировали не только перед сном, если не выпить колес, которые теперь жили вместе с ней, а иногда вместо неё. И ей вроде бы серо на свою, наверно, больную голову, но тяжесть в груди же только растёт. И истерики увеличиваются по времени. И шрамов отчего-то больше.
Она попыталась считать вдохи, как когда-то учила няня, видя, что маленькая девочка уже сама не может успокоиться. Раз, сделала вместе с затяжкой и немного подзависла, чувствуя, как дым проникает через лёгкие прямо в душу. Два, ветер подхватывает рыжие прядки и заглушает скрипы лестницы.
Три... она, кажется, хотела прийти и выпить кофе, бездумно пялясь в телевизор, как всегда отец. На четвёртый вздох снова затянулась. На пятый мысли перевесили значимость, и она сбилась.
Снова затянулась и затушила об битум, пачкая себе пальцы.
Ступени скрипнули ещё раз, только на этот раз Сорока уже услышала. Царапнула ногтем по поверхности и лениво начала вслушиваться, поднимается ли кто.
Крыша всегда шумела из-за ветра, металла, лифтовой и старых швов сварки. Но потом скрип повторился.
Ближе.
Тяжелее.
Тело отреагировало раньше головы. Мышцы в спине напряглись, пальцы сами вжались в рукава куртки, а уши отлавливали каждый скрип и движение. Может, кошка какая-то или голубь.
Не обернулась. Просто замерла, вслушиваясь, как кто-то вторгается в её личное пространство, ещё и так нагло. Только через секунду она поняла, что этот человек вполне себе знал, что делал и как пугает.
Люк безжалостно закрылся с грохотом, который тряхнул всю хрущевку. Вместе с хлопком, кажется, от страха взорвались все вены, иначе почему стало жарко в собственной коже. Она напрягла ноги и оперлась, чтобы подорваться, но сквозь стучащую кровь в ушах донеслось:
— Не оборачивайся.
Руки пошли спазмом, стало не до смеха.
Она не узнала голос.
Он был грубый, низкий, прокуренный и злющий. Кажется, обладатель курил лет тридцать и ежедневно кроил себе связки для такого пугающего тембра.
Девушка медленно поднялась на ноги, надеясь не услышать выстрел или щелчок ножа, засунула руку в карман и поблагодарила всех богов, что не выложила перец. Впереди манила крыша, которая была единственным способом побега, но если человек сзади пока не нападал, значит, смерти её не хочет. А значит прыгать бессмысленно.
Дева могла поклясться, это не он. Голос не тот, далеко не тот. Но страх присутствия был тот, и шаги, медленные, тихие — были те.
И холодная капля, падающая от страха, была такая же, как и всегда. И прерывистое дыхание, и его дыхание.
Но он продолжал наступать. И явно не с добром.
А когда, по расчётам, расстояние максимально иссякло — Юля развернулась с вытянутой рукой с баллончиком.
Он остановился ровно в тот момент, когда струя могла сорваться. Грудь прострелило спазмом сразу же, как ноги вросли в крышу.
Перец дрожал в её руке не от страха — от злости, от того, что она всё-таки угадала.
Угадала его. Угадала себя.
Реакция тела не подвела и отреагировала точно так, как должна была, как на своего блядского хозяина.
Большой палец сводило от желания вдавить кнопку и залить этого утырка без зазрения совести. Но от того, что на коже ощущалось его дыхание — она не могла.
Киса смотрел не на баллончик. На неё. И это было хуже.
В его взгляде не было удивления, теплоты или отголоска слов «я скучал». Он не мог себе позволить показать всего этого. Чтобы не дай бог рыжая не поняла, что тот на стены лез без неё эти дни.
Ни тени «я не ожидал» или восхищения её стойкости. Только сжатая челюсть и эта мерзкая, знакомая тишина внутри него, которая заставляла с упоением смотреть и понимать, что он всё решил. И решил не в чью-либо пользу, он решил узнать всё здесь и сейчас. Юля поймала себя на том, что считает его вздохи, смотря не в глаза, а на грудную клетку. Ровно, спокойно и без истерики.
— Попробуй, — сказал он негромко. А её пробило током от этого вязкого голоса так близко.
И это взбесило сильнее, чем если бы он заорал.
Тело Сороки помнило его слишком хорошо: места, куда удар для него придётся наиболее унижающим, взгляд, от которого ещё можно сбежать и от которого уже нельзя, движение кадыка, когда он хочет её убить и когда приласкать.
Ноги хотели сами понести её назад, подальше от этого всего, только вот руки наоборот дернулись и желали вцепиться в рукава его куртки. Проверить, не галлюцинация ли, настоящий ли.
Ваня видел это. И узнал. Узнал её так же, как она его. Вспомнил в ней всё, что принадлежит ему, всё, что сможет отозваться на его желанные движения и слова. Всё, что ожидало его.
Между ними не висела привычная, жгучая ненависть — скорее тянувшаяся месяцами недосказанность, усталость, дурацкая зависимость. Хотелось вмазать кулаком со всей дури по роже, схватить за грудки, чтобы скинуть с крыши. Да хоть впиться в плоть зубами — что угодно, лишь бы так не стоять.
Хотя рожа у него была итак избитая, заметила рыжая.
— Уходи. — выдохнула она.
Словами пыталась не изгнать, вытравить как паразита. Она пыталась предостеречь и попытаться не доводить до крайности.
Он это тоже понял.
Кислов сделал микрошаг назад. Совсем чуть-чуть, проверить, отпустит ли лисёнок его просто так, после такого выкида. Сорокина вскинула руку выше, баллончик щёлкнул предохранителем. И в этот миг они оба поняли одно и то же — сейчас они не будут прежними врагами, друзьями, любовниками. Они не будут добрыми по отношению друг к другу.
Рыжая бессильно опустила руку с перцем и отвернула голову, сжимая зубы.
Какой тёплый приём он тебе устроил, а?
Вообще ништяк, скажи?
— зачем пришел? — взяла себе в руки и перевела взгляд обратно на него.
На него такого родного.
Несмотря на всю показную стойкость, глаза предательски заслезились и начали щипать. Ну рыдать она при нём точно не собиралась.
— На ловца и зверь бежит, знаешь такое? — А кудрявый с жадностью осматривал её худое, бледное и жалкое лицо, не смея оторваться.
Её два мутных стеклышкa вместо глаз прям сочились ядом, руки подрагивали от ветра и, видимо, его присутствия. Господи, как он хотел согреть её, забив на всё, чем хотел задавить. Как же он, нахуй, умирал без неё.
— Зачем ты, блять, пришёл, если так легко смог отказаться? — девушка еле сдерживалась, чтобы не толкнуть в грудь или не заплакать, упав на колени. — После всей хуйни ты снова поверил Щенковой? Так же, сука, легко?
Её уже неприлично трясло. Голос сорвался на зыбучий скрип. Возможно, кто-то с соседней крыши наблюдал за их бытом, но деву интересовали сейчас только глаза напротив. Иногда взгляд сползал на губы, но приходилось быстро брать себя в руки.
— Так же легко, как ты зализалась с Хенкалиной. — Дернул уголком губ без злорадства. Лениво, будто знал этот диалог наперед. Но с такой болью от собственных слов, что кишки скрутило в узел.
Сорока одумалась чуть позже, чем сработал условный рефлекс.
Миниатюрная ладонь взлетела отдельно от тела и с хорошим размахом звонко встретилась с его щекой, где раньше красовалась её тёмная помада. Кудрявая голова качнулась в сторону, а ей сразу стало легче.
Брюнет прикрыл глаза, всего на долю секунды, чтобы перехватить контроль над телом и языком. Хрипло рассмеялся и повернулся обратно, на зло красуясь алым следом. И параллельно любуясь ею.
— Рот свой закрой. — Но было мало. Юля схватила за грудки и начала трясти его. — Ты даже не разобрался!
— В чём?! — гаркнул он так сильно и резко, что девушка сжалась и сглотнула от страха. — В том, что непорочный ангел оказался шалавой?
Киса перехватил одно запястье рыжей и сжал его, чтобы отцепить от своей куртки. Но не ласково, не с осторожностью — до блядского хруста, который заставил зашипеть, как от святой воды, и постараться отойти. Но он не отпустил и больше никогда не собирался. А когда на белом лице промелькнула гримаса боли, тут же разжал пальцы и крупно дернулся, будто осознал, что делает больно. Хотя он хотел, ебать, как хотел сделать ей больно. Но не мог себе позволить.
Рука тут же загорелась. Ноги от холода начали сводить и непроизвольно подгибаться, а телефон в паре метрах от неё, кажется, звонил. Но её грела дурацкая ненависть и даже не на Ваню. На саму себя.
Что сейчас стоит и спокойно глотает слёзы вместо того, чтобы отвесить ему от души и сбежать в квартиру, а там Мика точно её отобьёт. Но это же Ваня... её Киса. Который провожал грустными глазами и боязными прикосновениями, звонил днями ранее и что-то ей читал; уже не помнит. А сейчас перед ней был зверь, которому вонзили нож, но не добили.
Она не добила.
— Выкинь перец. — Кислов успел заметить, как дрогнул большой палец на кнопке и сильнее сжал её другую руку для рычага давления.
Вот тут Юля уже натурально закричала, пытаясь упасть на колени и заземлить боль, но Ваня просто непросто не позволил. Держал и ждал, а та через несколько секунд всё-таки выпустила баллончик. Острая боль и тупая обида заставили рассмеяться. А парню ломало кости от всего этого абсурда. Не мог позволить, чтобы они разошлись не поговоривши, но его лисёнок был настроен настолько враждебно, что уже, блять, что имеем.
— Ты... — тряхнула головой, дабы прийти в норму. — Ты же настоящий падальщик.
Такое заявление заставило Кислова поднять брови и начать наконец-то внимательно слушать эту больную исповедь. Да он тут и сам ебал находиться и выслушивать, как его променяли на Кента.
Девушка снова взялась за его куртку и притянула ближе, чтобы яд с языка долетал до его бесстыжих глаз. Он почти, поглаживая, прошёлся пальцами по её плечу.
— Какого хуя ты каждый раз объявляешься в моей жизни? — В словах не было упрека или наезда. Просто вопрос. — Приходишь жертву добить? Зная, что я буду стоять тут как собака?!
Тряхнула и тут же почувствовала его холодные пальцы, которые нырнули в расстёгнутую куртку и схватили клешнёй за плечо, предупреждая.
А её уже мутило от боли.
А его ломало от неё.
— Тебе же не я нужна. — Продолжила Сорока уже чуть быстрее, боясь, что от хватки перехватит дыхание. — Тебе нужно, чтобы я без тебя не могла. Чтобы я из раза в раз шла на это всё и выслушивала, терпела, да?
Челюсть у него дёрнулась. Почему-то Кисе было больше не смешно. Рыжая смогла задеть что-то глубже защитного панциря, в очередной раз найти щель и засыпать туда соль со спиртом. И он вдруг понял, что тоже перегнул.
— А я лизалась с ним не чтобы тебе поднасрать, — добила она. — А потому что он хотя бы, сука, всегда рядом. И защищает моё имя, когда меня нет. А не отказывается как от дворняги.
Она не стала выпутываться из этого кошмара и его рук. И не смеялась больше. Просто вдруг перестала держать лицо. Будто ленточки маски на затылке кто-то бесстыдно развязал и вышвырнул. Глаза наполнились не сразу, медленно, против воли, будто психика не выдержала и дала сигнал вымостить весь негатив в душе. Сорокина смотрела на него снизу вверх и не понимала, когда именно он стал таким холодным и черствым, что даже сейчас не отпускал. Когда она рыдала при нём.
Люди меняются.
Но не за пять блядских дней?
И она даже радовалась этому вечному монологу в голове, потому что эту гробовую тишину между ними не выносил никто.
— Ты ведь даже не встретил. — Голос дрогнул, и это было хуже любого крика. — Не позвонил, не спросил, как у меня дела. Ты не сделал ничего...
Девушка закрылась рукавом куртки и всхлипнула, ища спасение на краю справа. Там только голуби увлечённо слушали её истерику.
— И знаешь, что самое мерзкое? — выдохнула рыжая почти шёпотом. — Я даже так рада, что мы увиделись. Даже при таких условиях.
Резко втянула воздух, будто испугалась собственных слов, и медленно расцепила кулачок, отпуская его и разглаживая куртку в знак извинений, нервно отступая назад.
Бежать.
Нужно уйти, пока он не понял сути её слов и не начал насыпать грязных слов за шиворот в дорожку. Она не хотела больше стрелять отравленными стрелами, не хотела ругаться. Ничего ей не надо!
И именно в этот момент Ваня дошёл до ручки: ещё секунда, и она либо развалится, либо скажет что-то, что он уже не сможет пережить.
Он шагнул вперёд. Забыв, схватил за больное запястье и притянул к себе, пытаясь схватить за красные, ледяные щеки.
И она позволила.
Позволила ему сбить к ебаной матери все защитные стены, построенные в Севастополе ради собственного спокойствия. Разрешила ухватить себя поудобнее. Одобрила все его действия.
Он заткнул её, как умел. Как всегда делал.
Ваня сначала нарочно мазнул губами по уголку девичьих губ, позволяя себе эту едкую шалость, а после ничуть не думая утянул в поцелуй. Дева дёрнулась, вдох сбился, и в этом вдохе что-то внутри неё окончательно порвалось. Всё, что осталось от вымышленного города, тоже треснуло, отказываясь стоять на таком фундаменте.
И, конечно же, как последняя собака, она ответила на поцелуй. Как тварь вцепилась пальцами в его шею и волосы, пытаясь впитать его до последнего вздоха. Сорока была рабом собственных порочных желаний, мыслей и чувств. Потому что за неё это делало тело, которое мирно ждало хозяина.
— Непорочный ангел оказался шалавой?
эхом гуляло по черепушке, пока та путалась в его кудрях, а жадные вздохи собирались в реквием.
Но что же такое? Ты точно так же лизалась с тем курсантом за клубом.
Кису приходилось сжимать до белых костяшек, чтобы точно убедиться в ясности ума и ошибке психиатра; он не мог быть не настоящим. Тупое желание и дрожь в теле отзывались на ура и хотели снова напомнить, какая же она грязная. Как же ей потом будет больно отдирать эту кожу мочалкой в ванне и надеяться, что такая хуйня больше не повторится. Что Кислов заново подобреет, перестанет катать её на качелях и будет просто рядом весь этот период. Что у неё наконец-то может получиться своё собственное маленькое счастье.
Но Ваня от поехавшей крыши и тяжёлого дыхания вгрызается в губу, и она просыпается от приторных мыслей, чувствуя, как по подбородку бежит горячая струйка.
И просыпается, в общем.
Она не хочет.
Девушка резко втянула воздух, всхлипнула ему в рот, и слёзы хлынули сразу, но не как в мелодрамах. А грязно, смешиваясь с кровью. Он почувствовал это и слегка отстранился, замечая неладное. Придержал за плечи и с беспокойством забегал по её лицу шальным взглядом от адреналина, ненависти и грусти. Только слишком поздно заметил, как у неё горят глаза.
И тогда дева перестала быть мягкой. Колено пошло вверх автоматически, как причина следственной связи на знакомых ощущениях. Она будет выгрызать всё, что видит, но он будет её слушать. И ударила быстро, чётко и в самое уязвимое место.
Удар вышел глухой, который с лёгкостью заглушили бы её всхлипы. Но та молчала, а Ваня выдохнул резко, как будто из него выбили весь воздух сразу. Лицо исказилось не от боли даже, а от хитрости этой бешеной лисы. Согнулся инстинктивно, но именно в этот момент она не отпустила. Руки в его волосах не разжались, наоборот, потянули вниз, заставляя согнуться ещё. Не чтобы помочь или смягчить боль — чтобы опустить себе в ноги и показать всё, что у него светится в кошмарах.
— Не смей. — прошипела она ему прямо в ухо, сквозь зубы. — Не смей меня затыкать.
Парень застонал и схватился за её куртку, чтобы ослабить давление на голову и не шаркнуть прям коленями. Дыхание сбилось, руки звенящей боли прошлись спазмом и сами по себе разжались. А следом в груди что-то вспыхнуло.
Дева сама его оттолкнула и на всякий случай отошла на два шага, зыркая своими красными глазами без капли жалости. Вытерла рукавом лицо и после всхлипа глубоко вздохнула, пытаясь осознать, что только что натворила и в какую сторону убегать. Красные, опухшие губы дрожали и собирались огрызнуться ещё пару раз.
Но люк был закрыт, а Ваня уже поднялся. Бледный, слегка подрагивающий, но, сука, стойкий. И в чёрных глазах начало блестеть то, что Юле уже было известно.
Он же не будет бить девушку?
Будет, ответила сама себе, когда он начал наступать с таким жутким лицом, что вот-вот по штанинам потечёт. И не от возбуждения.
Холодный пот с него сходил ручьями. Под неистовое жжение низа живота, тошноту в глотке и вату в голове киса дошёл до такого расстояния, что можно было снести ей личико с одного удара; да так, что зубы бы собирала до завтра. Но он же не мудак?
Мудак.
Рыжая успела только увидеть, как парень слегка дернул уголками губ, а потом стало слишком поздно спрашивать, хули он улыбается. Мужская рука вылетела из-за спины и впилась в горло резво, выбивая весь воздух из лёгких и, кажется, выключая их ударной волной. Когда тело инстинктивно дернулось назад, а руки смогли только лечь сверху его кисти — мозг всё ещё думал, что они смогут нормально поговорить.
Спина и лопатки прочесали крышу, когда Ваня подбил её ноги и почти ласково заставил прилечь, только больно треснулась затылком. Серое небо закрутилось и на секунду перестало неподвижно висеть - начало падать вместе с приближающимся лицом этого ублюдка.
Вот тогда воздух перестал заходить совсем, получались только сухие вздохи, которые резали трахеи и не давали кислорода. Пытаясь оттянуть пальцы, которые раньше ласково сжимали талию и бедра, принося упоение, рыжая не до конца понимала масштаб пиздеца. Она просто думала, почему пьеса пошла не по тому сценарию.
Он сейчас отпустит.
А если нет? Что тогда?
Он не может так поступить.
Когда пальцы впились куда-то в сонную артерию, ноги дернулись и заныли, принося ещё больше боли. Пришлось выгнуться дугой для опоры, чтобы хоть как-то отбиться от него, потому что отпускать он её пока не собирался.
А Кислов с абсолютно чёрным выражением лица стоял на одном колене по правую сторону от неё и прижимал к полу. Надеялся подождать, пока её истерика пройдёт, и он наконец разъяснит всё, что ему надо было. Узнает, когда он стал запасным вариантом и долго ли ещё эта сука собралась с ним играться?
— За что? — слова вылетели быстрее, чем их обработал мозг.
Её тоненькие холодные пальцы просто гуляли по его руке, не в силах даже вцепиться, а пустые мутные глаза смотрели прямо. С обвинениями, но без вопросов. Да, лисёнок, наверно, и знала, за что мучается. Ну, он так думал.
А когда края смазались и посыпались зернами — ей стало по-настоящему страшно. По-животному. Сорокина судорожно вздохнула, пытаясь оторвать спину от ледяного битума, но по связкам и глотке прокатилась наждачка, а кислород так и не поступил. Зато брызнули слёзы, и тело конвульсивно дернулось, но уже само по себе. Рыжая уже ни над чем не управляла.
Он её правда задушит.
Эта блядская и страшная мысль подкреплялась адским жжением кожи и невозможностью сглотнуть полный рот слюны. Собрав последние силы, девушка смогла вцепиться ногтями ему в сухожилия и до максимума сжать, чтобы хотя бы оставить следы борьбы.
— Он тебя не получит, лисёнок. — прошептал он. — Ты будешь только со мной.
Едва услышав это через толщу воды, дева распахнула огромные, налитые кровью глаза и страшно забегала ими, уже нихуя не понимая.
А потом сломался ноготь.
А потом сломалась и она.
Сознание гасилось медленно, будто догорающая свечка. Сначала пропали краски, серым стало не только небо. Потом поплыл взгляд по такому любимому лицу, рыжая не смогла отыскать все родинки.
Ложное, но такое приятное чувство резкого тепла по всему телу уже предзнаменовало скорую отключку, поэтому последний раз дернувшись, та потихоньку закрывала глаза и чувствовала, как падают руки, не успевая зацепиться за его тёплые пальцы.
И тут Кислов перестал. Разжал пальцы, чтобы можно было сделать вздох, но не убрал руку совсем. И затрусился сам, причём похуже, чем полу мёртвая любимая.
Чуть не задушил с психа.
Штекер сознания кто-то вставил в розетку. Мозг сам заставил её вдохнуть полные лёгкие, что, наверно, было неправильно. Адская боль вошла в глотку и упала к остальным органам, по ощущениям разливая лаву по слизистым стенкам. Глаза готовы были выкатиться или лопнуть, пока грудь не зашлась сухим, прокуренным кашлем.
Тело оставалось ватным, не способным дать отпор, но голова уже медленно вращала шестерёнки и получала информацию, которую невозможно было переварить с первого раза.
Чуть не задушил.
Ваня медленно гладил её шею с уже едва заметными синими отметинами и смотрел на состояние, чтобы не дай бог не проворонить какую-нибудь гипоксию. Такой лисёнок вызывал странные ощущения: страх, гнев и разрывающее живот желание смешались в его больной голове. Но мысли о том, что он мог её просто придушить тут — занимали места больше остальных; но Киса старался держаться спокойно, чтобы не напугать ещё больше.
Дрожь потихоньку превращалась в спазмы, которые, слава богу, уже можно было ощутить. Ноги шаркали по битуму скорее лениво, будто впервые изучая поверхность крыши, на которой её чуть не жмуровали. Первые попытки поднять дрожащие руки с кровоточащим указательным пальцем не увенчались успехом, но ещё через какое-то время она смогла положить пальцы на его ледяную руку.
Парень тяжело вздохнул.
— А... — снова закашлялась, чувствуя, как бутерброд, съеденный в маршрутке утром, хотел выйти. — А чё ж не убил?
Смотрела на него и до сих пор ничего не понимала. Неужели за такое можно было убить? Неужели он мог её убить?
Кудрявый, ощущая вибрацию грудной клетки и бешеное сердцебиение, понял, что силы она берёт видимо с него. Иначе как объяснить, что глаза уже горели местью, а сама девушка уже пыталась приподнимать таз для какого-то рывка, пусть и медленно.
— Я не убить тебя пытаюсь, — второй рукой ласково щелкнул её по алому носу. — А, сука, не дать беде случиться. — И в подтверждение своих слов не дал ей даже попытаться поднять спину, всё так же удерживая рукой больную шею.
Говорил спокойно и размерено, как всегда и делал, но внутри готов был всраться от страха и осознания, что остановил себя за несколько секунд до намеренного убийства.
Ей было сложно говорить и соображать. Но сообразить, что брюнет взял на себя слишком дохуя — можно было.
— Ну да, ты ж только Хенкалине можешь рожу набивать изо дня в день по всякой хуйне. — Удушливо засмеялась дева.
— А Хенкалина у нас еблан, понимаешь. — Его даже немного развеселил этот диалог. — Ему сколько раз не объясняй, один хуй к занятым лезет.
— Иди щенка своего трахай! — снова закашлялась от повышенного тона, но уже смогла левой ладонью слегка приподнять себя, чтобы повернуть голову.
Киса тихо засмеялся, уже не пытаясь удерживать её на месте. Зато рыжей это нихуя не понравилось.
— Я же всё равно т...
Теперь была её очередь затыкать. Только по-другому.
Прочистив с болью горло, Сорока собрала всю слюну и от души плюнула парню чётко в лицо, попадая с ювелирной точностью. С харчком вылетела и вся обида, и вся злость на блядский мир под ручку с несправедливостью.
Парень рефлекторно дернул кудрявой головой и зажмурился, набирая для чего-то побольше воздуха в лёгкие.
— Это тебе за Хенкалину.
Испугавшись, что Кислов второго унижения за двадцать минут не переживёт, без предупреждения проскользнула руками по битому и с хорошим толчком ударила того ногой в бедро, отодвигая себя так.
Сорокина перевернулась на живот и поджала руки, чтобы начать ползти к краю крыши, чтобы хоть как-то обезопасить себя путём угроз о суициде. Только грудная клетка пошла спазмом, а сзади схватили за лодыжку.
— Не надо! — испугано всхлипнула, чувствуя, как её тушу тянут назад. Когда попыталась остановить себя руками - сломала ещё один ноготь.
Но Ваня больше не смог слышать про Борю.
Пальцы уже кровоточили, а ладони стирались. Ей было страшно думать о том, что он с ней сделает, если в данный момент тянул к противоположному краю крыши. Просто шкрябала руками пол и глотала слёзы, думая, что же ей, блять, делать.
Ответ на удивление пришёл быстро.
Поджав кисти, дева смогла перевернуть себя и взглянуть на мучителя, который, в свою очередь, был, наверно, алый от злости. Кинув взгляд на его пальцы, обвитые вокруг собственной ноги, та выбрала более мягкий подход для освобождения.
Просто стукнула кроссовком другой ноги по ним, надеясь, что секундная боль заставит его разжать пальцы. Так и произошло. Ваня шикнул, а рыжая моментально сориентировалась и, молниеносно поднявшись, рванула к середине, где лежал перец, будучи единственным спасением.
Дышать было очень тяжело, ноги еле слушались и даже не думали переставать болеть от недавних физкульт упражнений. А Юля не думала про Кису и какого хуя он нападает; она хотела просто выжить.
Но не все мечты сбываются. Через три секунды её упорного бега кудрявый, будучи не таким утомлённым и сломленным, без проблем смог её нагнать, путём обычного напрыгивания и сбивания с ног.
Подбородками прочесали оба, только Сорокина успела во время приземления слегка уйти вправо. Но голову закрыть не было времени, поэтому боль и тошнота нашли такой волной, что мир снова завертелся.
Зато брюнет смог аккуратно кувыркнуться и удачно сесть на ноги. Смотря, как лисёнок ни в какую не хотела сдаваться, он тихо прошипел и потянулся за перцем неподалёку, дабы выкинуть его к ебаной матери отсюда.
Но парень снова забыл, что когда рыжую загоняют в рамки — она их ломает. Юная, избитая особа рывком поднялась на ноги и сжав кулак резко вспомнила всё, чему учили её друзья в родном городе.
Не давая времени, взяла разгон чуть ли не из-за спины и всадила кулаком левой руки ему в висок, надеясь хоть на несколько секунд его выключить. Кожа на костяшках тут же порвалась, как и нервные окончания у парня.
Резкий писк пронзил и заставил ноги подогнуться. Грубо завалившись на спину, он хрипло вздохнул и сжал челюсти, пытаясь заглушить боль. Сорокина не дала передышки.
На ватных ногах просто завалилась на его бедра, занося уже правую, более сильную руку.
Добить.
Пока не очнулся, пока не встал, пока всё не началось снова.
Он поймал её руку вслепую, телом ощущая, что та хочет сделать. В его глазах она больше не видела ничего человеческого, и это должно было быть сигналом, чтобы тут же сматываться. Но его демоны уже выпорхнули. Второй рукой впутался рывком в рыжие патлы, секундой наматывая на кулак и быстро смещая её с себя, влево.
А дальше произошло то, что будет приходить ему что в кошмарах, что в отражении в зеркале.
У девушки уже в сотый раз закружился мир, только это был последний. Обычный глухой удар без искр и вспышек в глазах, даже ноющая боль не проступила. И вскрикнуть не успела; обмякла в одно мгновение, будто кто-то просто выдернул штекер из розетки.
На крыше стало слишком тихо.
Киса замер, всё ещё держа её за волосы и тяжело дыша, смотрел, как она перестала двигаться. А когда её глаза закатились, а веки наглухо закрылись — всё внутри связалось в ядовитый узел, который начал пульсировать животным страхом. Опустился на колени, упёрся ладонью и постарался продышаться от внезапного удушья совести. Пальцы дрожали и болели, будто он до сих пор держит что-то живое.
Кудрявый прокручивал момент раз за разом. Не тот, где он безчувственно и зло доводит всё до удара. А за секунду до. Где ещё можно было остановиться. Но он этого не сделал.
Сорокина не двигалась.
Киса нервно, дрожащей рукой грубо провёл по лицу и почувствовал, как в груди кто-то шкребётся острыми когтями. И даже не понял, как продвинулся ближе и наклонился над ней.
Смотрел.
Ничего не происходило.
Вытирая мокрые ладони о штаны, тот внимательно смотрел на её чёрный свитер под курткой, где где-то там была грудная клетка, которая должна была вздыматься. Но не в этот раз. Вытер руки ещё раз, сглотнул и понял, что паника предательски закрадывается под шиворот.
— Юль... — сорвался шепот с губ в мертвую тишину.
Рыжая голова была неестественно выгнута влево, из-за этого картина казалась ещё более ужасающей. Из приоткрытого рта не доносились вздохи, а вечно трясущиеся конечности спокойно валялись разбросаны, будто у сломанной куклы. Парень считал собственные вздохи и пытался найти у любимой на лице хоть капельку жизни, но за всё время обещанное дыхание так и не пробилось.
В кудрявой голове колокольно зазвенел её томный и тихий голос. Приятный, чуть сиплый смех, когда они дурачились на базе, вечно хмурые брови, когда тот делал что-то не то, взгляд мутно-зелёных глаз, которые выслеживали из толпы и сжигали до тла. Тихий плач, искренняя улыбка, томное лицо во время абсолютного спокойствия — всё мелькало вспышками перед глазами, пока он смотрел на её мёртвое тело.
И тут что-то прошибло похлеще прошлых.
— Юля! — прошипел, всё-таки касаясь её холодного плеча под курткой. Сначала нежно, потом уже с чуть большим раздражением на самого себя. — Сука, давай же!
Когда её голова дернулась от его тряски, а челюсть упала ещё больше — отпустил резко, забоявшись собственных действий. Постарался отползти назад от удушливого ощущения безысходности, но судорога заставила оступиться и упасть на спину. Небо вдруг показалось осуждающим и злым.
Кислов с болью во всём теле еле как уселся у её ног, в который раз вытер руки о уже насквозь мокрые штаны и шмыгнул носом, закрывая лицо ладонями. Ему было страшно, будто весь мир сейчас встал против него, а бездыханное тело девушки с рыжими волосами было огромным кровавым пятном на белой стене. Этаж под ним уже тоже просыпался; там какие-то старухи гремели дверьми и собирали свои кости на базар, не зная, что тут сверху происходило нечто ужасное.
А через секунду, сквозь стучащую кровь до ушей, донесся рваный, короткий вздох. Кудрявый отнял руки и заметил, как начали дрожать веки у Сороки.
Дернулся и замер, боясь что-то испортить своим шевелением. Не подлез, не убежал с перепуга — остался сидеть и смотреть, как воздух с усилием входит и выходит из неё. Снова дрогнули длинные, чёрные ресницы, но в этот раз девушка уже попыталась открыть глаза, хоть пока и не получалось.
Ване казалось, что он воскрес вместе с ней.
Юля открыла глаза, сначала не полностью, сразу же закрывая их от порции режущего солнечного света. А когда смогла привыкнуть и сморгнуть застоявшиеся слёзы — нашла его взглядом.
— Хули... — с первого раза не получилось, закашлялась. Потом зажмурилась, пытаясь не потерять его из виду, и продолжила. — Хули смотришь?
Брюнет резко выдохнул, почти зло.
— Блядь.
Вскочил на ноги так резко, что боль, стоявшая ниже живота, рывком ударила в голову и заставила потерять координацию на пару секунд. Когда в глазах потемнело от облегчения, он схватился за собственные кудри и потянул их вниз с особой жестокостью, желая снять скальп к ебаной матери от всего этого. Сжал зубы.
Пиздец.
Он не сразу к ней пошёл.
Секунды две просто стоял и слушал, как она дышит — неровно. Считал про себя, надеясь, что пробела в этой тихой симфонии больше не будет. И только когда свистящий вздох в перемешку с больным стоном донёсся до ушей, он двинулся.
— Так. — выдохнул сам себе, даже не ей. Ему нужна была холодная голова, чтобы осуществить безопасную эвакуацию отсюда, пусть пока и хотелось просто разогнаться и сигануть туда, к матушке земле.
Возьми себя в руки, блядь.
Ваня просунул руку под рыжий затылок, чувствуя липкую кровь и стискивая зубы, не переставая смотреть на неё. Вторую — под лопатки. Осторожно, будто она была не человеком, а чем-то треснувшим, что рассыплется от его неловкого движения. Сорокина дернулась и глухо застонала, но глаза вновь уже не разлепила.
— Я тут. — сказал, не зная зачем. — Не вырубайся.
Она была тяжелее, чем он ожидал. Или это просто руки дрожали. Сначала осторожно усадил, после подтянул её ближе, прижал к себе так, чтобы голова легла на плечо, и медленно поднялся, чувствуя всю нахлынувшую дрожь во всём теле. Ноги запротестовали, поясницу резануло, но он даже не дернулся. Просто тихо выдохнул и покрепче стиснул её под коленями, боясь, что если дёрнется, она снова обмякнет.
До люка дошёл почти на автомате, думая обо всём подряд на этом белом свете. Но сейчас было главное — тихо, мирно и безопасно донести её до квартиры. Благо хуесос Боря не опирался и рассказал, что её батька нет в городе, а дома только Мика.
Но вот что Мика за фрукт и как она будет реагировать на такую подругу, Киса думать не желал.
Девушка что-то пробормотала ему в шею, опаляя слишком тёплым дыханием. Он замер, смотря на закрытый люк и проклиная себя уже в который раз.
— Чё?
— Холодно. — выдавила она, добавляя ещё что-то неразборчиво.
Да вашу ж мать, нахуй.
Осторожно опустил её на битум, надеясь, что та не ударится головой уже в третий раз. Рывком поднял заржавевшую крышку, рывком стянул куртку с себя, слыша, как она репит. И таким же рывком дал себе такую пощёчину, что, кажется, зубы поменялись рядами. Но боль хоть чучуть отрезвила.
Кое-как накинул ей на плечи, чувствуя, что лисёнок неприлично холодная, и опустился перед ней на корточки, заглядывая в лицо.
Просто чтобы было теплее. Чтобы жила.
Парня снова скрутило от мысли, что там вниз уходила эта блядская лестница — узкая, деревянная, как смертный приговор для них двоих. Выругался себе под нос.
— Слышишь. — заправил прядь ей за ухо, думая, как долго она продержится в сознании. — Я тебя щас на спине буду спускать. Держись, ладно?
Рыжая не ответила.
Но когда он перекинул её тонкие запястья себе на шею, пальцы всё-таки сжались и запутались в ткани его кофты. Слабо, но достаточно.
Этого хватило.
А когда страх на капельку отступил, Киса быстро прочитал молитву про себя по памяти, перекрестился и начал спускаться. Медленно, по ступеньке в минуту. Курточка девы шаркнула по срезу, и когда кудрявый до белых костяшек сжал лестницу, понял, что возможно это была ебать какая плохая идея.
Если спокойно её спустит — не пожалеет средств и сделает тут нормальную лестницу.
Чувствовал её вес, дыхание у себя на затылке, влажное и неровное; его вздохи тоже были почти умирающими. Иногда она сползала и утыкалась лбом ему в спину; тогда он останавливался, ругался сквозь зубы и поправлял её выше, насколько мог.
— Не спи. — истерично лепетал, параллельно считая ступеньки. — Слышишь? Потом поспишь.
— Не... сержусь. — вдруг пробубнил лисёнок ему в шею, вызывая мурашки.
Ваня замер так резко, что доски под ногами скрипнули. Хрупкое тело чуть не слетело вниз, но он быстро схватил её за скрещённые запястья у него впереди.
— Ай.
— Что сказала?
— На тебя... — она говорила медленно из-за пограничного состояния и боли во всём теле. — Не сержусь.
Парень ничего не ответил. Просто с божьей помощью через несколько минут спустился до конца, почти сорвавшись на последней ступени, и только внизу позволил себе вдохнуть нормально. К тому моменту тело уже отказало, и пришлось опереться рукой на стену, чтобы не съехать по ступенькам на девушке верхом. Эта мысль даже заставила улыбнуться, пока Юля медленно соскользнула и приземлилась на жопу.
— Че расселась?
Сорокина тоже вяло дернула уголком губ. Или это ему уже причудилось.
До квартиры он её уже не нёс на спине — шёл рядом, подхватив под руку, почти волоча. Такой способ передвижения для неё оказался немного хуже, потому что голова выключилась вспышками, и управление терялось. Та путалась в ногах, иногда цеплялась за стену и даже вздумывала пробовать его оттолкнуть и пойти самой, а иногда утыкалась лбом ему в плечо и тяжело вздыхала, чтобы парень немного снизил темп.
На третьем этаже остановилась и просто повисла, опуская голову.
— Лисёнок. — он затормозил себя пятками, поймал её лицо ладонями. — Дыши, блять, немного осталось.
Но Сорокина уже ничего не смогла ответить, организм сдался. И когда та начала падать, Кислов сначала очень громко выругался на весь подъезд, а потом снова подхватил её на руки и уже побежал, надеясь не зацепить её головой все перила.
Долетевши до излюбленной двери, у которой он порой сидел ночами и просто думал о проживавшей там, он постучал кулаком с такой силой, что бабка сверху начала орать.
На пороге материализовалась Мика с полотенцем на голове. Белая, перепуганная и чем-то похожая на свою бессознательную подругу. Он почему-то сразу понял, что она тоже питерская и тоже сука каких поискать. А взгляд был такой же, как и у рыжей в первую встречу.
— Что за нахуй? — только и смогла выдавить из себя брюнетка, начиная задыхаться от вида подруги. — Жива?
— Живее всех, роднуль. — позволил себе этот едкий комментарий в сторону незнакомой особы, пока нёс тело до её кровати. Потому что знал эту квартиру наизусть. — Следи за ней. Если что — звони мне или в скорую. Усекла?
Кислов не извинялся. Не метался взглядом по комнате и не пытался хоть как-то объясниться. Он итак уже дохуя чего сделал и больше не собирался рисковать.
— Объяснения будут какие-то? — девушка уселась у кровати рыжей и провела ладонью по её лбу, проверяя температуру.
Парень отрицательно покивал головой и молча двинулся обратно за дверь. К себе в живой кошмар, сидеть и гнить со всеми этими мыслями.
Постоял секунду в коридоре, осмотрел всю ту же мебель и обои, сжал кулаки и только хотел ступить за порог, но тут чья-то ладошка схватила его за плечо и нагло развернула.
— Если с ней хоть что-то не так, я тебя прикопаю, усек? — Костенко поднялась на носочки для большего аффекта и процедила это ему в лицо, стараясь видом как можно больше припугнуть.
Ваня только хотел открыть рот, но незнакомка грубо пихнула его в подъезд, отделяя их порогом. Та говорила спокойно, и это было намного хуже её крика. Юля это знала.
— И если ты думаешь, что я не смогу... — сжала кулаки. — То тебе это дорого обойдётся.
Кудрявый слушал этот истерический монолог и про себя отмечал, что эта особа чем-то на него похожа. Может цветом волос, характером или манерой общения. Даже провёл сопливую нить к тому, что рядом с рыжей всегда был он, только в теле с сиськами.
Но пока думал, перед носом дверь уже закрылась. А потом сел прямо на пол, упёрся лбом в колени и выдохнул так, будто только сейчас понял, что всё это время не дышал. Снова затрусило.
Потому что теперь впервые остался один.