Глава 18. Пиксели
Во вторник она так и не позвонила. Мне хотелось думать, что ей, наверно, просто нужно время. Или забыла... Чтоб показать свою поддержку я днем отправил пару сообщений. Мол, все ли у нее хорошо, когда снова встретимся? Но она не отвечала даже на них.
В кафе без нее было как всегда. Я зашел, сел за столик, и вот ровно в этот момент почувствовал отсутствие Алисы. Да, все остальное было как всегда. Только теперь я это «как всегда» начал замечать. Оно приобрело характеристики и распалось на части. Так, например, из общего гула, который стоял в особо людные вечера, мне почему-то начали слышаться голоса отдельных людей. Я четко разбирал некоторые фразы, услышал даже несколько интересных историй.
Девушка, разговаривающая по телефону возле меня, рассказывала кому-то, наверно, подруге своей, как в школе учительница несправедливо обошлась с проверкой ее работы. Клянусь, столько мата из уст такой красивой ангелоподобной девушки я никогда еще не слышал. Кроме голосов толпа вокруг начала приобретать и лица. Я заметил, что все посетители кофейни случайным или неслучайным образом выглядят подобно друг другу. Они как будто сливаются в одну массу примерно одного оттенка и цвета и, в особенности, фасона. Вот только теперь я каждого из этого фона в отдельности вижу. Как будто гляжу на картинку и замечаю, что состоит она из пикселей. И как только ты начал видеть эти самые пиксели – все! Ты их уже не развидишь! И начинается... Смотришь на то, как кто-то встает и уходит, слышишь обреченный голос бармена, которая, из последних сил натянув улыбку, кричит вслед: «До свидания! Всего вам хорошего», а ее не слышат. Начинаешь думать, как, должно быть, сложно работать в таких местах, где через тебя постоянно проходят люди, и каждый забирает с собой частичку тебя. А потом понимаешь, что сам в таком же месте работаешь, и даже представлять не надо, как себя чувствует та бармен, потому что ты и так знаешь все это прекрасно. Ты смотришь, как эта хрупкая девушка готовит кофе, засыпая зерна в кофемашину. Потом одно зернышко падает на пол и она тихонько запихивает его ногой под прилавок. А самое ужасное с тобой происходит, когда начинаешь слышать музыку, которая в этом кафе играет. Прислушиваться к такой музыке – настоящее самоубийство. Она почти всегда однотонна, скучна и стоит на повторе. Смысл этой музыки в том, чтоб быть незаметной. Когда она незаметна, она создает расслабленную атмосферу и полностью выполняет все свои функции. Но вот ты ее слышишь, а значит, полностью нарушаешь ее смысл. И почему я раньше не замечал, что в солнечные дни тут просто уйма людей? Они приходят и уходят, туда-сюда. Дверь постоянно хлопает. Теперь меня это раздражает. А в комбинации с музыкой и пикселями в картинке кафе – просто сводит с ума. Наверно, просто я глубоко в душе всегда боялся, что настанет этот день и мне снова придется ходить в кофейню одному и вот так сидеть. Все это видеть, чувствовать. И как я раньше так жил?
Меня накрыла какая-то безысходность. Я шел к своему подъезду, смотрел на маленьких детей, играющих на детской площадке за деревьями в какие-то догонялки и думал, как хорошо быть ребенком. Мне бы сейчас им стать. Никаких проблем. Ни кризиса, ни Алисы, ни-че-го. Только игры и безделье. А погода еще такая была до противного приятная. Такая приятная, что даже стыдно было грустить сегодня. Но ничего с собой поделать я не мог. А что, если она и вовсе не вернется? Перестанет отвечать на звонки. Исчезнет. Как же я тогда? Что же мне тогда делать?
Я поднялся на свой этаж, шаркая по белой пыли на ступеньках подъезда, зашел в темную квартиру, не спеша разделся и улегся на диван. Почему-то я был сильно измотан и очень хотел спать. Но спать совсем не мог. Было такое дурацкое состояние, когда вроде и отключиться без задних ног вот прямо сейчас хочется, но и напряжение какое-то есть, беспокойство. Это беспокойство спать не дает. И лежишь, мучаешься в попытках. Сейчас бы перекусить чего. Или сходить куда-то развеяться. Хотя, я только что ел... Наверно, это нервное. А сходить... Куда сходишь во вторник вечером? Завтра можно будет в клуб литературный... Интересно, а она там будет? Клуб литературный хоть бесплатный. А то сейчас денег и так впритык. Не дай бог, если еще зарплату задержат... Это вполне себе ожидаемо будет. Скорей бы завтра. Хоть бы она пришла...
Когда на следующий день я зашел в класс литературы, Алисы там не было. «Ну ладно, – подумал я, – до начала урока еще есть время. Может все-таки придет». Я стоял у входа, разглядывая уже таких знакомых мне людей, задумался об Алисе и о том, куда сегодня лучше сесть, чтоб не слишком близко и не слишком далеко. Чтоб Настасья Евгеньевна ко мне, как в прошлый раз, не придралась. И вот, когда я думал, заметил, как женщина в сером положила на стол нашего учителя две книги. Те самые книги, благодаря которым я в этом клубе очутился. Достоевский и Горький... Воспоминания о том, как я, уставший после работы, тащил те стопки на себе из библиотеки, пронеслись перед глазами. И у меня возник вопрос. Такой вопрос, который должен был возникнуть еще тогда, в самую первую среду в литературном клубе. Даже нет. В тот момент, когда мама дала контакты Настасьи Евгеньевны. Вопрос, который казался очевидным. И я удивился, что не задал его раньше. Что он раньше не пришел ко мне в голову. Но сейчас, зато, я могу задать его напрямую Настасье Евгеньевне, а не просто гадать сам с собой. И я спросил:
– А зачем вообще вам тут эти книги? Неужели, ученики не могли сами сходить в библиотеку и взять каждый сам себе?
Настасья Евгеньевна подняла голову, оторвав взгляд от бумажек, разбросанных по ее столу, и, убедившись, что вопрос адресован ей, ответила:
– Здравствуй, Андрей. У нас договор с районной библиотекой. Мы не спеша пополняем школьный архив. И ребята из моего класса эти книги после вас читать будут. На переменах или после школы, когда маленькие остаются на продленку ждать родителей.
– А маленьким не рано читать такие книги? – удивился я.
– У меня есть мальчик из третьего класса, – отвечала Настасья, как всегда в своей уверенной манере, – который уже читает перевод Гамлета. Он очень умный и все понимает. Ты забываешь, Андрей, что не все люди похожи на тебя. Есть дети, которые умнее даже меня. И это же прекрасно. Наша школа существует, чтоб давать таким развиваться.
Я понимающе покачал головой. «Умнее меня... – пронеслось в мыслях. – Какая-то она сегодня слишком прямолинейная».
Урок начался, а Алиса так и не появилась. Я занял, как мне показалось, очень удачное место прямо за подружками-болтушками, на третьей парте у окна. И потом очень часто в это окно поглядывал. Особенно, когда мальчик возраста моей Яны читал свой скучный рассказ. Имя у этого мальчика было какое-то сложное. Я на первом занятии его еще услышал, но запомнить, как ни старался, не смог. Поэтому для меня он теперь навсегда просто – мальчик Яниного возраста. Потому что нечего такие сложные имена носить! Настасья Евгеньевна в самом начале урока, поприветствовав нас, объявила, что сейчас он будет читать свое творение, а нам надо будет очень внимательно слушать и потом дать обратную связь. Но я не мог внимательно слушать. Потому что, понятно, где были мои мысли. Где угодно, но не здесь. Единственное, что я услышал – это нудное начало, благодаря которому я, собственно, в свои мысли и ушел. Почему они не читают Алисин рассказ? Он же в тысячу раз лучше! Как вообще можно было с таким рассказом проиграть конкурс?
– Что думаете? – прервала поток моих мыслей Настасья Евгеньевна.
Я молился, чтоб меня не спросили. И повезло. Высказаться решила женщина, которая на первом занятии была в ярко-красном шарфе. Елизавета, кажется, ее зовут.
– Мне не очень понравилась задумка. Про компьютеры и игры. Это как-то... странно.
– Вкусовщину опустим, – прервала ее Настасья. – Нравится идея – не нравится, вопрос индивидуальный для каждого. Я хочу анализ по делу. С точки зрения профессионального литератора.
– Суховато как-то... Без души, – сказала та из подружек-болтушек, что сидела справа.
– Я хочу, чтоб вы все навсегда запомнили, – говорила Настасья Евгеньевна размеренно и серьезно. – Я вам не какой-нибудь редактор газеты. Что попало читать не буду. Вот скажи, – обратилась она к мальчику, – ты это писал, потому что надо или, потому что тебе правда сильно захотелось?
– Если честно... – пробормотал он, опустив голову, – потому что надо.
– Жестко она его, – прошептал я себе под нос, после чего сразу же поймал осуждающий взгляд повернувшейся правой подружки-болтушки. В ее глазах так и читалось: «Молчи!»
Эти две одинаковые на мой взгляд девочки тоже не закрепились в моей голове за какими-то конкретными именами. Нет, я их знал. Просто не запомнил четко. Запомнил только что-то вроде Аня или Таня, а может даже Маша. Не знаю... Имена, которые не запоминаются вообще бывают двух видов: слишком сложные и слишком простые. Вот у мальчика Яниного возраста слишком сложное. Я даже пытаться не стал. А у этих двух такие... такие обычные русские имена. И сами они такие обычные русские красивые девочки, абсолютно славянской и одинаковой внешности. Хотя, наверно, дело и не в именах. Просто я их как людей не вижу. Смысл запоминать? Неинтересные они.
– Во-о-от! Сразу заметно. Не нужно писать потому что надо, – продолжала неумолимая учительница. – Пиши только то, что хочется и тогда, когда хочется. Понял?
– Понял.
Она недовольно вздохнула.
– Расстраиваете вы меня сегодня.
– Настасья Евгеньевна, – сказала все та же правая подружка после небольшой образовавшейся паузы, – а Вы мой рассказ прочитали? Я от души писала, честно.
– Нет. Некогда мне было. – Она села за стол и начала перекладывать на нем какие-то бумажки. – Такой сегодня день... Мальчик один из моего класса умудрился локоть себе расшибить.
– Ого! Как это, – отвечала болтушка.
– Да вот, на подоконнике любите вы сидеть. То ли толкнул его кто, то ли сам соскользнул. И прямо локтем о бетонный подоконник. Шуму было... Затаскали меня сегодня по медпунктам и психологам. Завтра с его родителями завуч и я беседовать будем. Что-то серьезное там...
Все молчали и внимательно слушали. Так вот, почему она такая взвинченная сегодня.
– Не зря же запрещают на этих подоконниках сидеть. Потому что вот, что бывает... Такое у вас, у детей, шило в попе волшебное. И себя калечат, и меня потом по разборкам таскают почем зря. Так что проверю, как смогу.
– Конечно-конечно, – отвечала болтушка. – Раз такое дело...
Настасья Евгеньевна еще раз глубоко вздохнула и посмотрела на того мальчика, лицо которого уже приобрело несчастный оттенок.
– Прости, что так резко, – обратилась она к нему. – Не обижайся, хорошо?
Он уныло кивнул.
– Я понимаю, что ты только начинаешь. Но идти в правильном направлении нужно с самого начала. А иначе то, чему я вас здесь учу не имеет никакого смысла.
Она почему-то посмотрела на меня. Прямо ровно на меня. И я почувствовал себя каким-то чужим среди этих творческих людей. Они все тут, даже самые с виду никчемные, все пишут что-то. Возможно, даже красиво, как Алиса, например. А что здесь делаю я? Особенно сейчас, когда нет ее...
Дальше разговор у этой правой болтушки и Настасьи Евгеньевны зашел куда-то про вкусовщину в литературе. Все остальные просто сидели и наблюдали за их общением. Я в том числе. За таким делом прошел остаток занятия. Даже раньше обычного сегодня разошлись. И, когда последние литераторы покидали класс, я подошел к Настасье Евгеньевне еще раз.
– А Вы не знаете, где Алиса?
Она отложила бумажки, которые перебирала и задумчиво ответила:
– Не знаю. Я, вообще-то, у тебя то же самое хотела спросить...
– Это плохо, – пробормотал я себе под нос.
– Что-то случилось?
– Я думал, Вы знаете...
Народ уже окончательно испарился из класса, так что наша беседа приобрела приватный характер. Настасья Евгеньевна нахмурила брови и стала слушать намного более внимательно.
– Она, наверно, мне за это спасибо не скажет, но я так волнуюсь, – продолжал я. – Тот конкурс она проиграла...
– А-а-а, – простонала Настасья и облегченно вздохнула. – Это я уже знаю. Мы – литераторы – тут все между собой общаемся. – Возникла пауза. – Ты думаешь, она из-за конкурса сегодня не пришла?
– Не только сегодня. Она с самого понедельника мне ни на звонки, ни на сообщения не отвечает. И когда она результаты узнавала, так расстроилась сильно. Я волнуюсь... А что, если у нее депрессия? Или что-то с ней случилось...
– Давай так. Я позвоню завтра ее родителям и узнаю, все ли с ней в порядке...
У нее есть номер Алисиных родителей? А, ну да... Конечно же есть. Черт! Как бы мне хотелось сейчас самому им позвонить. Набрать номер, услышать в трубке голос ее отца или требовательной мамы. Кстати, никогда не слышал от нее ни слова про отца. Даже представить не могу, каким бы голосом он мне ответил. Маму могу, а отца – нет. Хотя, наверно, он говорил бы как все обычные отцы, серьезным низким голосом. И этот голос сказал бы мне, что с Алисой все хорошо, что она дома. Тогда стало бы ясно, что она просто меня игнорирует. И тогда я бы совершенно открыто, без угрызений совести мог бы на нее злиться. Я бы думал или даже говорил вслух все, что думаю. Что я ее ненавижу. Ненавижу эту девчонку! Она берет и так безжалостно играет моими чувствами. Пропадает, появляется. Творит всякую ерунду. А я страдаю! Из-за нее страдаю. И ее ненавижу. Может, она и не в курсе. Конечно, у нее своя жизнь, свои проблемы. До меня ей и дела нет, мы же толком не знакомы даже. Но в том, что мне так плохо, виновата она. И за это я ее ненавижу.
Но я не мог этого ни говорить, ни думать. Не мог себе позволить, потому что, а вдруг, все не так. Вдруг с ней вправду что-то случилось серьезное. И у нее есть на все это причина, объяснение. И эта неопределенность меня изнутри съедала. Это что мне теперь, с такой неопределенностью до завтра жить? Ждать до завтра, когда Настасья Евгеньевна позвонит?
– А нельзя сегодня? – аккуратно перебил ее я.
– Хм... – она посмотрела на свои старые золотые наручные часы. – Уже поздно.
Я глубоко вздохнул.
– Завтра утром первым делом позвоню. Вот, – она протянула мне квадратный маленький листок, похожий на стикер, только не липкий, – можешь оставить свой номер. Я сразу же тебе перезвоню.
Настасья дала мне свою ручку и посмотрела с каким-то пониманием.
– Знаешь, – продолжила она, когда я дописал номер, – я думаю, с ней все хорошо. Скорее всего, у нее просто сложный творческий период в жизни...
– Но я же не могу просто взять и перестать за нее волноваться, – перебил я.
– Понимаю. Хоть ты этого и не сделаешь, все равно скажу тебе, что Алису сейчас нужно оставить в покое. Пусть она пройдет свои уроки сама, сама отстрадает. Я в свое время тоже долго и сложно искала свой путь. Потом еще несколько раз с него сбивалась и искала снова, – она улыбнулась. – Но спокойствие и осознание, которое я испытываю сейчас того непременно стоит. Когда занимаешься своим делом, когда знаешь цели и средства, понимаешь, кому нужно то, что ты делаешь и, кто готов идти с тобой рядом – это все достижения, которые дают силу и спокойствие, но достигаются огромным трудом.
– И что получается? Каждый писатель должен так страдать? – пробормотал я.
– Страдать просто необходимо. И не только писателю. В любой творческой профессии, даже рисуй ты единорогов в королевстве сладостей или сочиняй детские песенки, у каждого случаются кризисы и это нормально.
– Это ж сколько ей надо всего пройти, чтоб стать настоящим писателем?.. – Я задумчиво посмотрел в окно. Как быстро стемнело... – И почему творить можно только в муках? – продолжил я как бы сам с собой. – Что за законы такие... несправедливые?!
– Только кризисы и отчаяние дают нам силы двигаться дальше. Это своего рода пауза. Остановка, чтоб свериться с навигатором и понять, правильно ли ты движешься. Алиса сейчас проходит этот этап. И я рада, что она пришла к нему, это значит, что она растет. Значит, что скоро она поймет, куда нужно двигаться и будет счастлива. Но счастье познается только в сравнении с болью. Это законы вселенной. Не я их придумала. Я просто на своем опыте увидела, как это работает и теперь помогаю увидеть это другим. Вот и все, – она улыбнулась. – Кто мы такие, чтоб судить о справедливости законов, появившихся до нас, работающих столетиями? Ты лучше не спорь со вселенной. А попробуй ее понять.
Нет, я не перестал звонить Алисе. И волноваться за нее тоже не перестал. Но стало немного легче. И я пробовал понять сказанное Настасьей, отвлечься от своих этих волнений, не несущих никому пользы, а только раздражающих меня и не дающих мне жить. Старался концентрироваться на том, что происходит вокруг. Замечать свою работу и нервничающих на ней людей. Нервничающих из-за того, что в воздухе витала куча неопределенности, и каждый боялся за свой собственный зад. Снова начал играть в судоку и тому подобную ерунду, занимая свой мозг, отвлекаясь от проблем. Я гулял и старался вглядываться в лица прохожих, наблюдать за ними. Даже за домом своим начал наблюдать. И снова каждый день бросался в глаза и раздражал неоконченный ремонт и куча пыли. Единственное, что я так хотел заметить, но никак не мог – это соседи.