глава 1
фф:только вы двое.
Аида всегда просыпалась до рассвета. Дженсон говорил, что так правильно: «Кто позже солнца встаёт — тот уже проиграл». Она никогда не спорила, потому что спорить с ним было всё равно что стучаться в металлическую стену — громко, больно и бесполезно.
Комната её была маленькой — узкая койка, стол, окно, из которого виднелась часть серого двора Порока. За этим окном иногда пробегали дети — младшие, новички, те, кто ещё не научились ходить строем. Они смеялись, бросались друг в друга мячами, падали, поднимались, снова смеялись. Аида всегда смотрела на них с завистью.
Но она никогда бы не призналась в этом ни себе, ни кому-то ещё.
В её мире смеяться было необязательной роскошью, а ошибаться — смертным грехом. Дженсон следил за каждым шагом, за каждым выдохом.
Он говорил, что делает это ради неё.
Она просто кивала.
Аида знала лишь одно: мама умерла много лет назад, а её брат... погиб вместе с ней. Так говорил Дженсон. Так говорили все.
А о чём она не помнила — значит, того не было. Так считали в Пороке.
Но иногда по ночам ей снился чей-то смех — мальчишеский, звонкий, почти родной.
Ей мерещилась чья-то рука, крепко сжимавшая её ладонь.
Глаза, серые, удивлённые, будто смотрящие прямо в её сердце.
Но просыпалась она всегда одна.
В тот день Аида уронила поднос. Просто выскользнул — пальцы дрогнули, когда очередной громкий приказ Дженсона ударил по ней как хлыст:
— Ты хоть что-нибудь можешь сделать правильно?!
Посуда разбилась. Еда разлетелась по полу.
Она стояла, опустив глаза, и знала: сейчас её ждут ещё слова... хуже прошлого.
И дождалась.
Когда всё наконец стихло, она забежала в узкий коридор между складами, захлопнула за собой дверь и, прижав ладони к лицу, тихо, почти беззвучно заплакала.
Она ненавидела плакать.
Но иногда — не могла иначе.
— Эй... — вдруг раздалось рядом.
Аида вздрогнула.
В полутьме, присев на корточки, рядом с ней сидел мальчик — темноволосый, чуть растрёпанный, с внимательными карими глазами. Он смотрел не любопытно и не жалостливо, а... по-домашнему мягко. Так на неё никогда не смотрели.
— Ты... Аида, да? — спросил он, улыбнувшись краешком губ.
Она кивнула, так и не выговорив слова.
— Я Томас. — Он чуть дернул плечами. — Я не подслушивал. Просто увидел, как ты сюда убежала.
Она отвернулась. — Всё нормально.
— Нет, — спокойно сказал он. — Ты плачешь.
Она задыхалась от собственных эмоций, от гнева на себя, от обиды, но больше всего — от того, что кто-то посмел это заметить.
— Хочешь, расскажу тебе кое-что? — Томас наклонился ближе. — Дженсон ругать умеет всех. Даже тех, кто ничего плохого не сделал.
Аида удивлённо подняла глаза.
Это была почти крамола — говорить такое вслух.
Томас заговорщически подмигнул.
И впервые за много месяцев — она чуть-чуть улыбнулась. Самым краем губ.
Так началась их дружба.
Дальше всё будто случилось само собой.
Во время перерывов Томас тащил Аиду куда-нибудь подальше от камер. За собой он неизменно таскал ещё одну девочку — Терезу. Умную, с быстрым языком и ещё быстрее меняющимся выражением лица.
Вместе они выглядели маленькой бандой — тихой, но непокорной.
Они воровали в столовой сладости — крошечные, какие оставляли «для старших».
Смеялись над охранниками, пародируя их шаги.
Разговаривали полуночами на складе, сидя на мешках с провизией, как на троне.
Томас умел находить смешное в любом дне. А Тереза — ещё и делать из этого историю.
Аида впервые ощущала: она не просто существует — она живёт.
И где-то глубоко внутри что-то тёплое, забытое, пробуждалось.
Словно она уже знала этот смех. Эти голоса. Этих людей.
Словно когда-то давно она тоже держала чью-то руку в темноте.
Годы прошли.
Их троица стала старше. Плечи окрепли, взгляды стали серьёзнее.
Но смех всё равно звучал между ними — упрямо, как маленькое сияние посреди холодных стен Порока.
Пока однажды Томас не исчез.
Просто исчез.
Его койка — пуста.
Его вещи — убраны.
Станция, где он работал, — занята другим.
Аида долго не верила.
Потом — ждала.
Потом — требовала объяснений.
— Он перестал работать в Пороке, — сухо сказал Дженсон. — Вот и всё.