Mi culpa

Самолет шел на посадку, и Лера почувствовала, как закладывает уши. Она сидела у окна, вжавшись лбом в холодный пластик иллюминатора, и смотрела, как серое московское небо окончательно сменилось ослепительной голубизной испанского побережья. Внизу раскинулся город, который мать называла «новым началом», а Лера про себя окрестила «ссылкой».

Она провела пальцами по стеклу, машинально отмечая, как странно смотрится ее загар, уже успевший слезть за месяц дождей, на фоне бледных пальцев. Зеленые глаза с каким-то болезненным любопытством сканировали бесконечные ряды белых домов с терракотовыми крышами. Красиво. Но чужо.

— Lera, cariño («дорогая»), ты волнуешься? — мать, Рафаэль, коснулась ее руки. Ее тон был полон той материнской заботы, которая только сильнее раздражала Леру в последнее время.

— Нет, — ответила девушка, откидываясь на спинку кресла. Ее светлые, почти платиновые волосы, выбившиеся из небрежного пучка, рассыпались по плечам. Она поправила растянутый свитер оверсайз, под которым угадывалась тренированная, поджарая фигура, и одернула край мешковатых карго. «Новое начало», — мысленно передразнила она мать. — Я просто думаю, сколько времени у меня уйдет, чтобы найти здесь приличный скейт-парк.

Рафаэль напряглась, но промолчала. Она знала, что спорить с дочерью, которая за последние полгода стала замкнутой и резкой, бесполезно.

В зоне прилета их встречал высокий мужчина. Уильям Лейстер. Он выглядел именно так, как описывала его мать: дорогой костюм, уверенная улыбка, идеальный порядок. На фоне его безупречности Лера чувствовала себя диким зверьком, которого пытаются запихнуть в клетку с позолоченными прутьями.

— Рафаэль, — он поцеловал руку матери, затем перевел взгляд на Леру. — А это, должно быть, Лера. Я так много о тебе слышал. Добро пожаловать в семью.

Лера сжала ремень своей видавшей виды сумки через плечо. На ней были тяжелые New Rock с массивной платформой, которые делали ее почти одного роста с Уильямом, и она отчего-то была этому рада.

— Mucho gusto («Очень приятно»), — произнесла она на испанском. Слова давались ей с трудом, звучали жестко, с сильным русским акцентом, но она держалась ровно. Она знала язык намного лучше, чем показывала, но боялась ошибиться, боялась выдать себя с головой, позволив речи течь свободно. В чужом мире безопаснее было казаться немного глупее, чем ты есть на самом деле.

Уильям добродушно улыбнулся:
— Твой испанский вполне хорош для начала. Не волнуйся, здесь ты быстро его подтянешь. Поехали, покажу дом. Адель, наверное, уже вернулась.

— Адель? — переспросила Лера, насторожившись.

— Моя дочь. Ей девятнадцать. Я надеюсь, вы поладите. Ей не помешает... м-м, компания.

Лера ничего не ответила. Она просто зашагала за ними, чувствуя, как тяжелая подошва гулко отбивает шаг по начищенному полу аэропорта.

---

Дом Лейстеров оказался именно таким, как она и предполагала: огромный, современный, с идеальным газоном и стеклянными стенами. «Аквариум», — подумала Лера, выходя из машины. Солнце безжалостно пекло макушку, заставляя щуриться. Она натянула на голову капюшон своей толстовки, прячась от света.

Внутри было прохладно и стерильно. Пока Уильям показывал гостиную, объясняя, где кухня, а где бассейн, Лера заметила, что мать смотрит на все это с восторгом. Рафаэль наконец-то получила ту жизнь, о которой мечтала. Лера почувствовала укол обиды, но тут же подавила его.

— Адель? — позвал Уильям, поднимаясь по лестнице. — Мы приехали. Выходи познакомиться с сестрой.

Сверху послышались неторопливые шаги. Лера инстинктивно подобралась, сжав пальцы в кулаки и спрятав их в карманы мешковатых джинсов.

Адель спускалась медленно, но с той особой грацией, которая бывает у людей, привыкших быть в центре внимания. Темные, чуть растрепанные кудри, собранные в небрежный мужской маллет, обрамляли лицо с мягкими чертами. Гетерохромия — один глаз ледяной голубой, другой глубокий, карий — сразу бросилась в глаза. На ней была свободная темно-синяя рубашка с закатанными до локтей рукавами, открывающими татуировки на предплечьях, и широкие багги-джинсы.

Но самым удивительным было выражение ее лица. Как только ее взгляд упал на Леру, губы Адели растянулись в теплой, почти сияющей улыбке.

— Наконец-то! — воскликнула она, быстро спустившись и оказавшись напротив. Ее голос звучал мягко, с искренним радушием. — Папа столько о тебе рассказывал. Наконец-то в этом доме будет еще одна девчонка!

Она протянула руку для рукопожатия, и Лера, немного опешив от такого приема, пожала ее. Пальцы Адели оказались теплыми и сильными.

— Лера, — представилась та, чувствуя себя неловко под пристальным взглядом родителей, которые с умилением наблюдали за этой сценой.

— Какая хорошенькая, — Адель повернулась к Уильяму и Рафаэль, и в ее голосе не было и тени фальши. — Светлые волосы, веснушки... Вы просто обязаны показать ей город! Как ты себя чувствуешь? Не слишком жарко после России?

— Нормально, — коротко ответила Лера, все еще пытаясь понять, что происходит. Девушка, стоящая перед ней, излучала такое дружелюбие, что это казалось почти неестественным.

— Лера, ты будешь учиться в моей старой школе, — продолжала Адель, жестикулируя с неподдельным энтузиазмом. — Я тебе все расскажу, к кому лучше подходить, а к кому не стоит. И если кто-то посмеет тебя обидеть... — Она подмигнула, и это выглядело на удивление искренне.

Рафаэль облегченно выдохнула, а Уильям довольно кивнул:
— Я же говорил, вы поладите.

Адель тут же подхватила Леру под локоть, как старую подругу, и повела показывать гостиную, расспрашивая о перелете, о Москве, о том, чем она увлекается. Лера отвечала односложно, все больше ощущая, что участвует в каком-то спектакле. Слишком идеально. Слишком сладко.

Мать и Уильям удалились на кухню, оставив их вдвоем в гостиной. Как только их шаги стихли за поворотом, рука Адели, которая все еще лежала на локте Леры, резко разжалась, словно та коснулась чего-то горячего.

Лера почувствовала это мгновенно. Атмосфера изменилась.

Адель медленно повернулась к ней, и на лице больше не было и следа той теплой улыбки. Теперь на нее смотрели холодные, оценивающие глаза. Полуулыбка, появившаяся на губах, была циничной и ленивой.

— Фух, слава богу, они ушли, — протянула Адель, отходя на шаг и засовывая руки в карманы джинсов. Ее голос стал ниже, с явной хрипотцой. — Можно перестать изображать счастливую семейку.

Лера нахмурилась, не понимая, к чему этот резкий перепад.

— Слушай, Златовласка, — Адель достала из кармана шоколадный Chapman и лениво зажала его в зубах, не зажигая. — Давай сразу расставим точки над i. Я не знаю, зачем твоя мать притащила тебя сюда, и мне, честно говоря, плевать. Но не надо строить иллюзий, что мы станем подружками-сестренками.

Лера выпрямилась. Ее зеленые глаза сузились, а веснушки на лице словно стали ярче от прилившей к щекам крови.

— Я и не собиралась, — ответила она, стараясь говорить ровно, хотя внутри все закипало.

— Отлично, — Адель кивнула, лениво обводя ее взглядом. — Значит, мы друг друга поняли. Не лезь в мою комнату, не трогай мои вещи и держись от меня подальше. При родителях мы дружная семья, они это любят. Без них... ты для меня никто.

Она подошла ближе, и Лера ощутила резкий запах табака и мяты. Разноцветные глаза — голубой и карий — смотрели на нее с ледяным превосходством.

— И убери этот взгляд, — бросила Адель, кивнув на лицо Леры. — Ты сейчас не на районе в своей Москве. Здесь другие правила.

— Какие же? — Лера подняла подбородок, не собираясь отступать.

— А такие, что я здесь главная, — усмехнулась Адель, вынимая сигарету изо рта. — И если ты думаешь, что эти твои... — она кивнула на тяжелые New Rock Леры, — ...и веснушки делают тебя крутой, ты ошибаешься. Ты здесь чужая. Не забывай об этом.

— Я никогда и не забываю, — отрезала Лера, чувствуя, как внутри разрастается глухая злость. Ей хотелось сказать что-то едкое, напомнить, что она тоже не лыком шита, но в голову лезли только русские слова, а переводить их быстро она не успевала.

Адель, заметив ее замешательство, криво усмехнулась.
— Язык учи. А то выглядишь глупо, когда молчишь.

Она развернулась и неторопливо пошла к лестнице, бросив через плечо уже громче, для родителей:
— Лера, располагайся! Если что-то понадобится, я в своей комнате!

Ее голос снова стал мягким, почти нежным.

Лера стояла посреди огромной гостиной, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Она смотрела вслед Адели, которая поднималась по лестнице, помахивая сигаретой, и чувствовала, как внутри закипает что-то опасное.

— Puta («Сучка»), — прошептала она по-испански, когда Адель скрылась из виду. Это слово она знала отлично.

Она развернулась и направилась на кухню, где мать и Уильям пили вино, улыбаясь друг другу. Пришлось натянуть на лицо маску спокойствия.

— Ну как? — спросила Рафаэль, с надеждой глядя на дочь. — Адель милая?

Лера помедлила секунду. Взглянула на счастливое лицо матери, на довольного Уильяма. Ей хотелось выкрикнуть правду, сказать, что эта «милая» девушка только что унизила ее.

Но она не стала.

— Да, — сказала Лера, выдавив из себя подобие улыбки. — Очень дружелюбная.

Уильям довольно кивнул:
— Я же говорил. Вы станете отличными сестрами.

Лера кивнула, опустив взгляд. Она чувствовала, как ее щипает за глаза от сдерживаемой злости, но заставила себя улыбнуться шире.

— Пойду разберу вещи, — бросила она и быстро вышла из кухни, чтобы никто не увидел, как дрожат ее губы.

---

Лера захлопнула за собой дверь своей новой комнаты и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле. Она сжала пальцы, чувствуя, как дрожат руки. Это была не только злость. Это было унижение, смешанное с яростью.

Она смотрела на свою идеальную, безликую комнату с видом на бассейн и думала только о паре разноцветных глаз, ленивой усмешке и словах «ты здесь чужая».

— Ну погоди, — прошептала она по-русски, запустив пятерню в светлые волосы. — Посмотрим, кто из нас тут чужая.

Она достала телефон и нашла в контактах старое сообщение от подруги из Москвы, которое так и не удалила. «Не дай себя сломать, Лерка». Она сжала телефон в руке и уставилась в потолок.

Это была только первая ночь. А впереди — целое лето.