4.
В магазине на Юнион-сквер я купила черное платье, а на Маркет-стрит - четыре дюжины фиолетовых ирисов. Платье делало менее заметным живот - так я рассчитывала отпугнуть наглые руки; ирисы должны были стать моими визитными карточками. Я порезала на квадраты лавандовую бумагу и проколола в каждом по дырочке. С одной стороны каллиграфическим, как у Элизабет, почерком написала: «Язык цветов». С другой - «Виктория Джонс, флорист», собственным обычным почерком. И добавила телефон Натальи.
Оставалась всего одна загвоздка, и преодолеть ее оказалось труднее, чем я думала. У меня по-прежнему была карточка оптовика, принадлежавшая Ренате, но пойти на цветочный рынок я никак не могла. Грант бывал там каждый день, кроме воскресенья, а купить цветы для субботней свадьбы в воскресенье, увы, было невозможно. Я даже думала съездить на ближайший оптовый рынок в Сан-Хосе или Санта-Розе, но потом узнала, что в северной Калифорнии наш рынок был единственным. Флористы приезжали за сотни миль и ехали всю ночь, чтобы купить цветы в Сан-Франциско.
Потом я решила купить цветы в розницу, но, подсчитав стоимость, поняла, что для меня тогда не будет никакой прибыли, а может, даже обойдется в убыток. И вот в пятницу, накануне свадьбы, я поехала в свое старое общежитие, поднялась по бетонной лестнице и постучала в тяжелую дверь.
Меня впустила худенькая девушка со светлыми волосами.
- Кому-нибудь нужна работа? - спросила я.
Светловолосая тут же ушла и больше уже не возвращалась.
Девчонки, сгрудившиеся кучкой на диване, смотрели на меня подозрительно.
- Я сама здесь раньше жила, - сказала я. - А сейчас работаю флористом. Завтра я обслуживаю свадьбу, и мне нужна помощь. Надо сходить на рынок за цветами. - Несколько девочек встали и сели рядом со мной за стол.
Вместо собеседования я задала каждой из них три вопроса, выслушивая ответы по очереди. Первый - есть ли у вас будильник? - был встречен уверенными кивками. Второй - знаете ли вы, как доехать до Браннана на автобусе? - отсеял невысокую полную рыжеволосую девушку в конце стола. Оказалось, она ни при каких обстоятельствах не ездит на автобусе. Я щелкнула пальцами, показывая, что разговор окончен.
Остались две претендентки. Я спросила, зачем им деньги. Первая, латиноамериканка по имени Лилия, перечислила целый список желаний, среди которых были как предметы первой необходимости, так и полная ерунда. У нее отросли корни волос, заявила она, почти кончился лосьон для тела и нет туфель, которые подходили бы к подаренному бойфрендом платью. И в самом конце, подумав, добавила, что нечем платить за жилье. Мне нравилось ее имя, но не ответы.
Глаза последней претендентки не были видны за длинной челкой. Когда она периодически смахивала ее с лица, то вместо челки закрывала лоб рукой. Но ее ответ на мой вопрос был простым и в точности соответствовал моим ожиданиям. Если она не внесет плату за жилье, ее выселят. На последнем слове ее голос дрогнул, и она спряталась под воротник водолазки, высунув только нос и глаза. Мне нужен был человек в отчаянном положении, которое заставит его, услышав звонок будильника в три тридцать утра, встать с кровати без лишних размышлений; я знала, что эта девушка меня не подведет. Я велела ей встретиться со мной в пять утра следующего дня на автобусной остановке в Браннане, в квартале от цветочного рынка, и ушла, не спросив ее имени.
Девушка опоздала. Не настолько, чтобы помешать мне завершить букеты вовремя, но достаточно, чтобы заставить меня волноваться. Плана Б у меня не было, и я скорее была готова бросить Бетани у алтаря без букета, чем рисковать увидеться с Грантом. Стоило мне подумать о нем, как все тело начинало ныть, а ребенок - кувыркаться. Но девушка пришла через пятнадцать минут после назначенного времени; она бежала и совсем запыхалась. Оказалось, уснула в автобусе и проехала остановку, но готова работать быстро, чтобы нагнать упущенное время. Я дала ей свою карточку оптовика, пачку денег и список цветов.
Пока она была в здании, я дежурила снаружи, опасаясь, что она сбежит с деньгами. На рынке было множество пожарных выходов; я надеялась, что они закрыты на сигнализацию. Однако через полчаса девушка вышла с охапками цветов и вручила их мне вместе со сдачей, а потом пошла за второй партией. Когда она вернулась, мы погрузили цветы в машину и в тишине вернулись на Потреро-Хилл.
Я застелила комнату внизу толстой малярной пленкой, и мы взялись за работу прямо на полу. В центре комнаты я выставила вазы, купленные за доллар на распродаже; в них уже была вода. Рядом лежали моток ленты и булавки. Я показывала помощнице, как снимать шипы у роз, удалять листья и под углом подрезать стебли. Она взялась подготавливать цветы, а я принялась за аранжировку. Мы работали, пока под тяжестью тела у меня не онемели ноги. Я поднялась наверх, потянулась и достала акацию, которую сорвала в парке. Она стояла на средней полке холодильника, рядом с упаковкой булочек с корицей и пакетом молока. Взяв все три веточки, я отнесла их вниз и протянула девушке булочки.
- Спасибо, - сказала она и взяла две. - Меня зовут Марлена. - Она встряхнула головой и подула; челка разлетелась и упала по обе стороны карих глаз. Я наконец увидела ее лицо целиком. Для своих восемнадцати она выглядела юно. Лицо у нее было круглое, кожа гладкая, без прыщиков. На ней была теплая кофта невообразимого размера, свисавшая почти до колен. В ней она была похожа на заблудившегося ребенка. Когда она доела булочку, челка снова закрыла лоб; она ее не смахнула.
- Виктория, - ответила я и протянула ей высокий ирис из вазы на столе. Она прочла надпись на карточке.
- Повезло вам, - сказала она. - Хозяйка своего дела, да еще и малыш на подходе. Не думаю, что большинство из нас сможет добиться того же, что и вы.
Я не стала рассказывать о месяцах, прожитых в парке, и о страхе, который я чувствовала каждый раз, когда вспоминала, что ворочающаяся масса внутри скоро превратится в ребенка - орущего, голодного, живого.
- Кто-то сможет, кто-то нет, - ответила я. - Как и везде. - Я тоже доела булочку и вернулась к работе. Шли часы, и время от времени Марлена задавала вопрос или делала мне комплимент по поводу букета, но я молчала. Когда мы закончили, она помогла отнести вазы в машину, а я достала деньги.
- Сколько тебе нужно? - спросила я.
Марлена уже приготовила ответ.
- Шестьдесят, - ответила она. - Плата за аренду, внести первого числа. Тогда смогу остаться еще на месяц.
Я отсчитала три двадцатки, задумалась и дала четвертую.
- Восемьдесят, - проговорила я. - Звони по номеру на визитке каждый понедельник. Я скажу, когда будет работа.
- Спасибо, - ответила она. Я могла бы отвезти ее домой - свадьба была всего в нескольких кварталах от общежития, - но меня утомило присутствие другого человека. Я подождала, пока она завернет за угол, села в машину и поехала на пляж.
Свадьба была идеальной. Розы не взорвались; гроздья жимолости не спутались. После церемонии я встала у входа на стоянку и стала вручать всем выходившим гостям по ирису. Мой живот никто не трогал. На прием я не пошла.
Я ничего не сказала Наталье про свой бизнес, поэтому редко выходила из дома и всегда брала трубку первой. «Слушаю», - говорила я вопросительно-утвердительным тоном. Друзья Натальи оставляли ей сообщения, и я приклеивала записки к ее двери. А мои клиенты называли свое имя и объясняли, почему ко мне обратились. Я уточняла, что именно им нужно, расспрашивая по телефону или приглашая на консультацию. Друзья Бетани были обеспеченными, и никто ни разу не поинтересовался о цене. Я брала больше, когда нуждалась в деньгах, и меньше, когда бизнес разросся.
Сидя у телефона и расписывая свой календарь по часам, я сделала еще две коробки. Мне было неприятно, что незнакомые люди будут сидеть за столом и трогать мою голубую коробку; к тому же нужна была картотека, составленная в алфавитном порядке по названиям цветов, как у Гранта. Я напечатала новые фотографии с негативов, наклеила их на простой белый картон и разложила по обувным коробкам, найденным на свалке. Один набор поставила на стол внизу, второй отдала Марлене и приказала выучить наизусть. А голубую коробку отнесла в комнату, где та надежно хранилась за шестью замками.
Я делала букеты для праздника в честь новорожденного в Лос-Алтос-Хиллз, дня рождения годовалого малыша в апартаментах с паркетными полами на Калифорния-авеню и предсвадебной вечеринки в гавани, напротив моей любимой лавки деликатесов. Для трех рождественских праздников и новогодней вечеринки у Бетани и Рэя. И куда бы ни шла, всегда брала с собой серебряное ведерко ирисов с карточками. К январю Марлена заработала на двухмесячную аренду собственной квартиры, а у меня было запланировано шестнадцать свадеб на лето.
На март я заявок не принимала, а те, что были на февраль, вызывали у меня дрожь. В углах голубой комнаты стояли четыре пластиковых контейнера с ясенцем белым [10], каждый емкостью в галлон. Без света ясенец никогда бы не зацвел; пытаясь отсрочить неизбежное, я не выносила его наружу.
Но, несмотря на мой ужас, ребенок продолжал расти. К концу января мой живот так округлился, что пришлось отодвинуть сиденье машины на максимум. И даже тогда между рулем и животом оставалось меньше дюйма. Когда ребенок выставлял локоть или стопу, это выглядело так, будто он хочет сам вести машину. Я носила мужские вещи, просторные и длинные футболки и кофты и спортивные штаны на резинке, спустив их под самый живот. Иногда меня принимали за толстуху, но чаще я все же становилась добычей для любопытных рук.
В последний месяц беременности я старалась как можно реже встречаться с клиентами и привозила цветы задолго до прихода гостей, оставляя ведро с ирисами на видном месте. Среди хорошо одетых женщин мой неряшливый внешний вид был неуместен, и я видела, что вызываю у них неловкость, хоть они и притворялись, что это не так.
Мамаша Марта все чаще наведывалась ко мне под разными предлогами, но не особенно старалась, чтобы они казались достоверными. В первый раз она заявила, что ей показалось, будто Наталья отощала, и потому она принесла ей запеканку с тофу. Мы с Натальей, которая вовсе не отощала, не съели ни кусочка. Тофу был одним из немногих продуктов, которые я не переваривала. Когда Наталья уехала на первые гастроли длиной в месяц - число ее фанатов увеличилось, - я выбросила запеканку прямо в стеклянной форме. Оставшись одна в квартире, я перед уходом стала выглядывать на улицу, и если мамаша Марта сидела на тротуаре внизу, шла в голубую комнату и запиралась на все шесть замков. Я знала, что это Рената рассказала матери о ребенке. Наталье бы не понравились частые визиты мамаши Марты, но Ренате по необъяснимым причинам с первой минуты нашей встречи было небезразлично мое положение - несмотря на то, что она меня уволила. По утрам, составляя букеты на первом этаже, я иногда видела, как она едет в лавку; фургон всегда был нагружен под завязку. Наши взгляды встречались, и она махала мне, а я иногда махала в ответ, но она всегда проезжала мимо, а я всегда оставалась сидеть на полу.
Готовясь к появлению ребенка, я купила самое необходимое для новорожденных: несколько одеял, бутылочку, молочную смесь, пижаму и шапочку. Что еще покупать, я понятия не имела. В тупом оцепенении я брала с полок вещи, не чувствуя ни радости, ни волнения. Родов я не боялась. Женщины рожали с начала времен. Матери и дети умирали; матери и дети выживали. Матери растили детей и бросали их, будь то мальчики или девочки, здоровые или больные. Я подумала обо всех возможных исходах, и ни один не казался привлекательнее остальных.
Двадцать пятого февраля я проснулась оттого, что плавала в воде, и вскоре после этого началась боль.
Наталья все еще была в отъезде, и слава богу. Я думала, что мне придется кусать зубами подушку, чтобы заглушить родовые крики, но в этом не было необходимости. Была суббота, соседние офисы не работали, и наша квартира была пуста. С первой схваткой, накатившей, как волна, я открыла рот и издала низкий рык. Я не узнавала ни собственный голос, ни обжигающую боль в теле. Когда все прошло, я закрыла глаза и представила, как плаваю в глубоком синем море.
Я плавала минуту или две, а потом боль вернулась и была сильнее прежнего. Перекатившись на бок, я почувствовала, что стенки моего живота стали как металл, что они надвигаются на ребенка со всех сторон и выталкивают его. Я хваталась пальцами за меховой ковер и выдергивала клочья мокрой шерсти, а когда боль проходила, в ярости била кулаками по образовавшимся проплешинам.
Запах ясенца и влажной земли как будто звал ребенка, и мне хотелось лишь одного - чтобы он поскорее вышел. Если бы я рожала на холодном бетонном тротуаре, среди машин и шума, было бы лучше. Ребенок сразу бы понял, что в этом мире не бывает мягко и нечего рассчитывать на теплый прием. Я пошла бы на Мишн-стрит, купила бы пончик, и от убийственной дозы шоколадной глазури ребенку бы поплохело, и он решил бы не рождаться. Я сидела бы на стуле из жесткого пластика и чувствовала, как проходит боль; разве могла она не пройти?
Я выползла из голубой комнаты и попыталась встать. Не смогла. Как низовое течение, схватки затягивали меня на глубину. Встав на четвереньки, я подползла к табуретке, стоявшей у барной стойки; свесила шею за металлическую перекладину. Может, она сломается, подумала я с некоторым воодушевлением. Может, голова моя отвалится, покатится по полу - и все на этом кончится. Когда накатила следующая схватка, я открыла рот и закусила металл.
Боль отпустила, и захотелось пить. Опираясь о стену, я доковыляла до ванной, склонилась над раковиной, включила кран и сложила руки, набирая полные пригоршни воды и отправляя в рот. Но мне было мало. Тогда я пустила воду в душе и легла в ванну; тонкий ручеек стекал мне в рот. Я заворочалась, позволяя воде проникнуть под одежду и промочить все тело. Так я лежала, прислонившись головой к стене и чувствуя, что поясница вот-вот сломается под давлением. Потом горячая вода кончилась, и я встала. С одежды капало на пол, я дрожала от холода.
Я вылезла из ванны, склонилась над раковиной и начала ругаться, громко и злобно. Мне казалось, что я возненавижу своего ребенка. Наверняка все матери втайне ненавидят своих детей за то, что те подвергли их родовым мукам, - простить такое просто невозможно. В тот момент я поняла свою мать так хорошо, словно только что познакомилась с ней. Представила, как она одна выходит из больницы и чувствует, что ее тело буквально раскололось надвое. Вот она бросает своего прекрасного запеленатого ребенка, на которого променяла свое некогда прекрасное тело и жизнь, в которой не было боли. Эту боль и эту жертву невозможно простить. Я не заслуживала прощения. Глядя в зеркало, я попыталась представить лицо матери.
Пронизывающая боль следующей схватки заставила меня согнуться пополам и прижаться лбом к металлическому крану с изогнутым носиком. А подняв голову и снова посмотрев в зеркало, я увидела лицо не своей матери, а Элизабет. Ее глаза подернулись поволокой, как во время выжимки винограда; в них были дикость и предвкушение.
Больше всего на свете мне хотелось быть с ней.
10
Значение: деторождение.