14
Сидя на крыльце, я просеивала сквозь пальцы горстку крошечных цветков ромашки. Пятифутовые бусы соединяли нас с Элизабет; с обеих концов была иголка. Мы работали быстро, втыкая иглу в мягкую желтую сердцевину и сдвигая цветы к центру. Через каждые несколько минут меня отвлекало какое-нибудь насекомое или деревянная щепка, но Элизабет не делала пауз. Через час все было готово, и нас соединила нежная, унизанная цветами нить.
- Значение? - спросила я.
Элизабет согнулась пополам, нанизывая на конец бус квадратный листок бумаги. Я разглядела слово «август» и цифру «2», а также многократно повторявшееся слово «молю» и фразу, которая поразила меня своей лживостью: «Без тебя я не смогу».
Элизабет свернула цветочную нить в кольцо:
- Сила для преодоления препятствий.
Ничто не передавало ее нынешнее настроение точнее ромашек. С тех пор как Элизабет решила общаться с сестрой посредством языка цветов, она постоянно что-то делала: сажала семена, поливала их, проверяла, как ведут себя полураскрывшиеся бутоны, и ждала, ждала ответа, причем даже ожидание было деятельным, динамичным, с непрерывным хождением по дому.
- Пойдем, - сказала она, села в фургон и положила между сиденьями бусы из ромашек.
Мы поехали к Кэтрин. Выпрыгнув из машины, Элизабет, не выключая мотор, обвила цветочной нитью деревянный столбик почтового ящика и сунула в ящик записку. Потом вернулась в фургон и двинулась по дороге дальше, в противоположную винограднику сторону.
- Куда мы едем? - спросила я.
- В магазин, - ответила Элизабет. Ветер развевал ее волосы, и она раздраженно стянула их резинкой, зажав коленями руль. А потом хитро мне улыбнулась.
- В какой? - спросила я. Меньше чем в миле от нас был супермаркет, где Элизабет купила мне осеннюю куртку и ботинки для работы в саду, но мы ехали совсем в другую сторону.
- На Честнат-стрит, - сказала она, - в Сан-Франциско. Там целая улица детских бутиков, тех, где продаются бархатные комбинезончики для новорожденных за двести долларов и бальные платья для грудничков из шелковой органзы. Такая вот чепуха. Одно только платье на день твоего удочерения обойдется мне как две тонны винограда - но такой случай бывает раз в жизни. Тебе десять лет, и на следующей неделе ты станешь моей маленькой дочуркой, но тебе недолго осталось быть маленькой. Поэтому, пока могу, буду наряжать тебя в пух и прах. - Она снова улыбнулась, и эта улыбка была приглашением.
Я придвинулась ближе и положила ей голову на плечо. Элизабет научила меня сидеть в машине прямо и подальше от нее, чтобы нас не остановили за нарушение закона об использовании ремней безопасности, но сегодня, говорила ее улыбка, можно было сделать исключение. Она ехала, опустив на руль одну руку, а другой обнимая меня и крепко прижимая к себе. Меня никогда не возили в магазин за новой одеждой, ни разу, и мне казалось, что лучшего способа начать новую жизнь и не придумаешь. Мы ехали через мост по направлению к городу, я подпевала старым песенкам по радио, и мы обе боролись с противоречивыми чувствами: хотели, чтобы день длился вечно, но одновременно кончился побыстрее, и два следующих дня тоже. До визита в суд оставалось всего два дня.
На Честнат-стрит Элизабет припарковалась, и я вошла за ней в открытую дверь. В магазине не было никого, кроме продавщицы, которая стояла за стеклянным прилавком и украшала бриллиантовыми клипсами деревце из фетра.
- Чем могу помочь? - спросила она и улыбнулась, как мне показалось, с искренним интересом. - Ищете что-то особенное?
- Да, - ответила Элизабет. - Платье для Виктории.
- Сколько же тебе лет, лапочка? Семь? Восемь?
- Десять.
Девушка смутилась, но ее слова меня не обидели.
- А ведь меня предупреждали никогда не пытаться угадать возраст, - сказала она. - Пойдемте покажу, что у нас есть вашего размера.
Я пошла за ней в дальний зал, где напротив зеркала с деревянным балетным станком висели платья. Элизабет встала у станка и сделала низкое плие, раздвинув колени и стопы в стороны. Она была худой и острокостной, как настоящая балерина, но ее движения нельзя было даже близко назвать изящными. Мы обе рассмеялись.
Я перебрала все платья раз, потом второй.
- Если ничего не нравится, - сказала Элизабет, - пойдем в другой магазин.
Но проблема была не в этом. Мне нравились все эти платья - все до единого. Я ухватилась за бархатные ленты одного из них и, стянув платье с вешалки, приложила к себе. Оно было всего лишь восьмого размера, но длиной мне ниже колен. Светло-голубой верх от узорчатой юбки отделяла коричневая бархатная лента, завязывающаяся сзади бантом. Но больше всего мне понравился рисунок широкой юбки: коричневые бархатные цветы на голубом фоне. Концентрические лепестки напоминали махровые розы или хризантемы. Я взглянула на Элизабет.
- Примерь, - велела она.
В маленькой примерочной я разделась. Стоя перед зеркалом в белых хлопчатобумажных трусах - Элизабет сидела сзади, - я оглядела свое бледное отражение. Моя кожа была светлой, без родинок, талия невыраженная, бедра узкие. Элизабет смотрела на меня так гордо, словно я была ее биологическим ребенком и все мои конечности появились из ее собственного живота.
- Руки подними, - скомандовала она и надела на меня платье через голову. Потом завязала ленты на шее и на поясе. Платье село идеально. Я смотрела на себя, неуклюже раскинув руки по сторонам от пышной юбки.
Я поймала взгляд Элизабет, ее лицо выражало столько чувств одновременно, что я не могла понять, заплачет она сейчас или засмеется. Она обняла меня, схватив за подмышки и прижав ладони к груди. Я уткнулась затылком ей в живот.
- Ты только посмотри на себя, - прошептала она. - Моя малышка.
И в тот момент я по необъяснимой причине поверила ее словам. Действительно, у меня возникло смутное чувство, что мне очень мало лет, я почувствовала себя почти новорожденной, которую обнимают и баюкают. Словно детство, что я прожила, принадлежало кому-то другому, ребенку, которого больше не существовало. Теперь вместо него была эта девочка в зеркале.
- Кэтрин тебя полюбит, - сказала Элизабет. - Вот увидишь.