15.
Перед началом свадебного сезона Рената наняла меня на полный день. Предложила процент от продаж или премию - но только что-то одно. Я прекрасно себя чувствовала и устала просить Гранта подвезти меня на цветочную ферму и обратно, поэтому взяла премию.
Барабанщик из группы Натальи продал мне свой старый хетчбэк. Мол, новая барабанная установка (которая звучала гораздо громче старой) не помещается в салон. И вот он обменял свою развалюху на мою премию. Мне казалось, что сделка выгодная, хотя я понятия не имела, сколько стоят машины. К тому же у меня не было прав, и водить я не умела. Грант отогнал машину на буксире, прицепив ее к фургону, в котором возил цветы, и неделями не разрешал мне выезжать за ворота фермы. А когда все же позволял, то лишь в аптеку и обратно. И даже через несколько недель я страшно боялась автомобиля. Лишь через месяц набралась храбрости выехать в город одна.
Той весной я работала в «Бутоне» по утрам, а после обеда искала оставшиеся цветы для справочника. Сфотографировав все экземпляры на ферме Гранта, переместилась в парк «Золотые ворота» и на океанский берег. Северная Калифорния сама по себе была ботаническим садом: дикие цветы росли между полосами оживленных асфальтовых шоссе, ромашки выглядывали из трещин на тротуарах. Иногда Грант составлял мне компанию: он хорошо определял виды растений, но быстро уставал от маленьких, симметрично спланированных городских парков и загорающих с идеальными фигурами.
По выходным, если нам с Ренатой удавалось закончить вовремя, мы с Грантом шли на прогулку в лес к северу от Сан-Франциско. Прежде чем выбрать маршрут, мы долго сидели на стоянке и смотрели, в какую сторону идет меньше всего людей. В лесу мы оказывались одни, и Грант мог часами наблюдать, как я фотографирую, попутно в подробностях рассказывая о каждом виде растений и его месте в экосистеме. Рассказав все, что знает, он прислонялся к стволу кедра и смотрел сквозь ветви на бледное небо. Между нами повисала тишина, и я все ждала, что он заговорит о Кэтрин, или Элизабет, или о том вечере, когда обвинил меня во лжи. Я все время размышляла над ответом, над тем, как объяснить ему, что произошло на самом деле, не отпугнув навсегда. Но Грант не говорил о прошлом ни в лесу, ни где-либо еще. Казалось, его вполне устраивает наша жизнь, в которой есть только цветы и настоящее.
Я часто ночевала в водонапорной башне. Грант всерьез взялся за готовку, и на кухонном столе появились стопки кулинарных книг с иллюстрациями. Я сидела, читала, смотрела в окно или рассказывала об очередной безумной невесте, а Грант резал овощи, сыпал приправы, помешивал. После обеда он целовал меня, всего один раз, и ждал, как я отреагирую. Иногда я отвечала, и тогда он обнимал меня, и мы стояли в дверях и целовались целых полчаса. Иногда мои губы оставались холодными и неподвижными. Я сама не знала, как отреагирую в тот или иной день. Страх и желание одолевали меня в равной степени. Но каждый раз в конце вечера Грант уходил спать - куда, я не знала, - а я запирала за ним дверь.
Как-то в конце мая, после того как наш ежевечерний ритуал повторялся уже несколько месяцев, Грант наклонился, чтобы поцеловать меня, но задержался в дюйме от моих губ. Опустив руки мне на талию, он притянул меня к себе так, что наши тела соприкоснулись, но не губы.
- Думаю, пора, - сказал он.
- Что пора?
- Пора мне снова начать спать в своей постели.
Я щелкнула языком и выглянула в окно.
- Чего ты боишься? - спросил он, когда я долго не отвечала. Я задумалась над ответом. Я знала, что он был прав и страх не давал нам сблизиться, но что именно меня пугало?
- Не люблю, когда меня трогают, - проговорила я, повторяя давнишние слова Мередит. Но даже не успев договорить, поняла, что это абсурд. Мы прижимались друг к другу всем телом, но я же не отдернулась.
- Тогда я не буду тебя трогать, - сказал он. - Если сама не захочешь.
- Даже во сне? - спросила я.
- Тем более во сне.
Я знала, что он говорит правду.
Я кивнула.
- Можешь спать у себя. Но я буду на диване. И если проснусь и увижу, что ты лежишь рядом, сразу уеду домой.
- Этого не будет, - сказал он. - Обещаю.
В ту ночь я лежала без сна на диване, пытаясь не заснуть раньше Гранта, но он тоже не спал. Я слышала, как он ворочается наверху, поправляет одеяла, натыкается на стопки книг. Наконец, после долгого молчания, когда я уже думала, что он уснул, в потолок над головой тихо постучали.
- Виктория? - донесся шепот из колодца винтовой лестницы.
- Да?
- Спокойной ночи.
- Спокойной ночи, - улыбнулась я, уткнувшись в оранжевую бархатную обивку.
К концу сезона жонкилий Аннемари стала другим человеком. Каждую пятницу утром она приходила за новым букетом; на щеках появился румянец, а под тонкими хлопчатобумажными свитерами виднелись мягкие округлости ее фигуры, больше не затянутой в пальто с поясом. Она рассказала, что Бетани уехала на месяц в Европу с Рэем, откуда собиралась привезти обручальное кольцо. В ее голосе была уверенность, точно это уже произошло.
Аннемари приводила подруг, многие из которых держали за руки разодетых в оборчатые платьица маленьких девочек. Все они были несчастливы в браке. Они ложились локтями на прилавок, пока их дети выдергивали из ведер цветы выше своего роста и кружились по комнате. Свои отношения они описывали в подробностях, пытаясь свести проблемы к одному-единственному слову. Я объяснила, как важна в моем деле конкретность, и дамы хорошо усвоили мои слова. Эти разговоры были грустными и смешными, и как ни странно - полными надежд на лучшее будущее. Упорство, с которым эти женщины пытались исправить свою жизнь, было мне незнакомо; я не понимала, почему они просто не бросят все.
Я знала, что, будь я на их месте, мне не составило бы труда вычеркнуть из жизни мужчину или ребенка. Но впервые в жизни эта мысль не приносила облегчения. Я стала замечать разные способы, при помощи которых отгораживаюсь от людей. Были среди них очевидные, такие как комната-чулан с шестью замками, и менее очевидные - например, работая, я всегда становилась с противоположной от Ренаты стороны стола и общалась с покупателями через прилавок, стоя за кассой. Одним словом, при любой возможности я отгораживалась от окружающих стенами, массивными деревянными столами или тяжелыми металлическими предметами.
Но каким-то чудом за шесть месяцев осторожной работы Гранту удалось пробиться сквозь эти преграды. Я не только разрешала ему прикасаться к себе, но и ждала этих прикосновений, и начала думать, что, возможно, и я смогу измениться. Я начала надеяться, что смогу перерасти привычку отрезать людей, как переросла детскую ненависть к луку и острой пище.
К концу мая мой справочник был почти завершен. Оставшиеся редкие цветы я сфотографировала в оранжерее парка «Золотые ворота». Напечатав снимки, я наклеивала их на карточки, подписывала и ставила крестики в цветочном словаре, а затем просматривала страницы, чтобы узнать, сколько цветов осталось. В конце концов остался лишь один: сакура. Я разозлилась на себя, что упустила его. На берегу залива Сан-Франциско росло много деревьев сакуры, в одном лишь японском чайном саду - около двенадцати разновидностей. Но период цветения был коротким - от пары дней до недели с небольшим в зависимости от года, - а я весной была слишком занята, чтобы запечатлеть это краткое прекрасное мгновение.
Но Грант наверняка знал, где найти сакуру даже сейчас, когда период цветения давно миновал. Написав название единственного недостающего цветка на листке бумаги, я приклеила его к крышке оранжевой коробки. Настало время отдать коробку ему.
Я поставила ее на заднее сиденье машины и пристегнула ремнем. Было воскресенье, и я подъехала к башне раньше, чем Грант вернулся с рынка. Открыв дверь своим ключом, я достала из шкафа булочку с изюмом и начала есть. Ярко-оранжевая коробка на старом деревянном столе казалась гораздо больше, чем на самом деле. В крошечной кухне с ее спокойной мебелью и антикварной посудой и плитой она кричала о себе слишком громко и выглядела неуместно новой. Я уж собиралась отнести ее наверх, как услышала хруст гравия под колесами его фургона.
Грант открыл дверь и тут же подошел к коробке. Улыбнулся.
- Это то, что я думаю? - спросил он.
Я кивнула и вручила ему листок бумаги с названием недостающего цветка.
- Но осталось еще кое-что.
Грант выпустил из рук бумажку, и та упала на пол. Он открыл крышку коробки и стал просматривать карточки, любуясь моими снимками и разглядывая каждый по очереди. Я перевернула одну из карточек и показала значение, написанное с другой стороны, затем вернула карточку на место и закрыла крышку, прищемив ему пальцы.
- Потом посмотришь, - сказала я, подняла бумажку с пола и помахала у него перед носом. - Сейчас мне нужно найти это.
Грант взял бумажку, прочел название недостающего цветка и покачал головой:
- Сакура? Придется ждать до следующего апреля.
Я постучала по столу фотоаппаратом:
- Почти целый год? Я не могу так долго ждать.
Грант рассмеялся:
- А что ты от меня хочешь? Чтобы я пересадил сакуру в теплицу? Она и тогда не зацветет.
- И что делать? - спросила я.
Он задумался на минуту, понимая, что легко я не сдамся.
- Посмотри в моем учебнике по ботанике, - предложил он. Я сморщила нос и склонилась, точно хотела его поцеловать, но не сделала этого, а лишь потерлась носом о его щетинистую щеку и куснула его за ухо.
- Ну, пожалуйста!..
- Что - пожалуйста?
- Пожалуйста, придумай что-нибудь получше картинки из учебника.
Грант посмотрел в окно. Казалось, он мысленно сам с собой спорит. Можно было подумать, что у него в кармане как раз завалялся цветок поздней сакуры и он решает, можно ли мне верить и достойна ли я его получить. Наконец он кивнул.
- Хорошо, - сказал он, - иди за мной.
Он вышел на улицу. Я повесила камеру на шею и пошла за ним, ступая шаг в шаг. Мы пересекли усыпанный гравием двор и взошли на крыльцо большого дома. Достав из кармана ключ, Грант отпер дверь черного хода. Мы очутились в прачечной, где на сушилке под сквозняком колыхалась светло-розовая женская блузка, и прошли в кухню. Шторы были задернуты, а столы и полки покрылись пылью и потемнели. Все бытовые приборы были выключены из розеток, а не издающий ни единого звука холодильник действовал на нервы.
Распахнутая дверь вела из кухни в гостиную. Обеденный стол был сдвинут в угол, а посреди комнаты на деревянном полу лежал спальный мешок. Я узнала кофту с капюшоном, рядом с которой валялись скомканные носки.
- Это когда ты выгнала меня из собственного дома, - с улыбкой проговорил Грант, указывая на кучу на полу.
- Разве у тебя нет своей комнаты?
Грант кивнул.
- Но я в ней уже лет десять не спал, - ответил он. - Вообще-то, я поднимался наверх только один раз после смерти матери.
Слева высилась массивная лестница с широкими деревянными перилами, закругляющимися к середине комнаты. Грант направился туда.
- Пойдем, - сказал он. - Хочу показать тебе кое-что.
Добравшись до верхней ступени, мы оказались в длинном коридоре, по обе стороны которого были закрытые двери. В глубине виднелись пять ступеней, ведущих наверх. Поднявшись, мы нырнули в низкий дверной проем.
В маленькой мансарде воздух нагревался сильнее, чем в остальном доме. Пахло пылью и сухой краской. Еще даже не увидев заколоченное окно, я поняла, что мы в комнате Кэтрин. Когда глаза привыкли к свету, я оглядела стены, обитые деревянными панелями, длинный чертежный стол и полки, уставленные принадлежностями для рисования. На верхней стояли полупустые стеклянные банки с фиолетовой краской, а окаменелые кисти лежали в застывших лужах лавандового и сине-фиолетового. По периметру комнаты была натянута веревка, на которой висели рисунки, пришпиленные деревянными прищепками: крупные, детально прорисованные графитом и углем изображения цветов.
- Мать была художницей, - сказал Грант и обвел рукой комнату. - Каждый день она сидела здесь часами. И сколько себя помню, рисовала только цветы: редкие, тропические, цветущие всего пару дней в году, или хрупкие. И страшно боялась, что не найдется цветка, чтобы выразить то, что она чувствует в ту или иную минуту.
Он подвел меня к картотеке из дуба в углу комнаты и выдвинул средний ящик, помеченный «Л - Т». В нем были папки с названиями растений, и в каждой - рисунок: петрушка, пассифлора, перечная мята, петуния, пион. Грант пролистал папки под буквой «Т» и нашел «тополь, белый». Достал папку и открыл: она была пуста. Этот рисунок лежал в голубой комнате, по-прежнему перевязанный шелковой лентой с расплывчатой чернильной надписью, знаменовавшей день и время нашей первой встречи.
Грант еще раз просмотрел картотеку и достал рисунок сакуры. Положив его на чертежный стол, он вышел.
Я села, любуясь этим произведением искусства. Линии были решительны и точны; тени прорисованы глубоко, в сложных подробностях. Цветок занимал весь лист и был так прекрасен, что у меня потемнело в глазах. Я закусила губу.
Вернулся Грант и стал следить за выражением моего лица, пока я разглядывала рисунок.
- А значение? - спросил он.
- Образованность, - ответила я.
Он покачал головой:
- Преходящая природа вещей. Красота и недолговечность жизни.
И на этот раз я не стала спорить. Он был прав.
Грант взял молоток и отодрал приколоченную к раме доску. Сквозь разбитое окно в комнату хлынул свет, как луч прожектора. Грант положил рисунок в прямоугольник света и сел на край стола.
- Снимай, - сказал он, дотронувшись до камеры и до моей груди под ней.
Под его пристальным взглядом я достала камеру из футляра и склонилась над рисунком. Я сфотографировала его со всех углов: стоя на полу, на стуле, у окна, загородив собой резкий свет. Я настраивала выдержку и резкость. Грант не отрывал глаз от моих пальцев, лица, стоп, когда я взгромоздилась на стол и села на корточки. Я отсняла всю пленку и зарядила вторую, а потом и третью, и все это время Грант не переставал разглядывать меня. От этого взгляда у меня кожа натягивалась, точно все мое тело тянулось к нему без позволения мозга.
Закончив, я положила рисунок на место. Завтра отдам проявить пленку, и справочник будет готов. Я навела объектив на Гранта, который сидел на столе неподвижно, и изучила его в видоискатель. Солнце освещало его профиль. Я сделала несколько кругов вокруг стола, снимая его в тени и при полном свете. Камера щелкала вокруг него, от макушки головы по линии роста волос к воротнику рубашки. Я закатала ему рукава и сфотографировала его руки, жесткую выступающую мышцу на запястье, большие пальцы и землю под ногтями. Сняв с него ботинки, сфотографировала стопы. Когда пленка кончилась, я сняла фотоаппарат.
Потом расстегнула блузку и сняла ее тоже.
Мурашки исчезли у меня, но появились у Гранта. Я залезла на стол.
Грант сел на пятки и повернулся ко мне лицом. Опустив руки мне на живот, он замер. Я глубоко дышала животом, и его вытянутые пальцы поднимались и опускались. Мои же вцепились в край стола и побелели.
Он скользнул руками мне за спину и аккуратно расстегнул лифчик, сначала один крючок, потом другой. Отклеив мои пальцы от края стола, он спустил с моего плеча одну бретельку, а потом другую. Я снова потянулась к краю стола и схватилась за него, как утопающий, который пытается удержать равновесие в раскачивающейся лодке.
- Ты уверена? - спросил Грант.
Я кивнула.
Он уложил меня на стол; голова уперлась в твердое дерево, и он подложил под нее ладонь. Сняв с меня оставшуюся одежду, разделся сам. Лег рядом и стал целовать мое лицо. Я повернула голову к окну, боясь, что его нагота меня отпугнет. Прежде я видела голой лишь мамашу Марту, и ее мокрая обвислая плоть потом месяцами стояла у меня перед глазами.
Пальцы Гранта умело изучали мое тело. Он был со мной осторожен, словно я была хрупким деревцем, а я пыталась сосредоточиться на его касаниях, на том, как кожа под его пальцами становилась теплее, как сплетались наши тела. Он хотел меня, и я знала, что он ждал этого момента давно. Но прямо под окном был розарий, и, хотя мое тело отвечало ему, мысли в это время находились там, в тридцати футах, среди цветов. Грант лег на меня. Розы были в цвету, тяжелые бутоны распускались. Я принялась считать кусты и распределять их по категориям, начав с красных и двигаясь дальше по рядам: шестнадцать, от светло-красных до темно-алых. Губы Гранта, влажные и раскрытые, оказались у моего уха. Розовых роз я насчитала двадцать две, если не относить розово-оранжевые в отдельную категорию. Грант убыстрил темп, наслаждение оказалось сильнее осторожности, и я от боли зажмурилась. Под закрытыми веками замаячили белые розы, число которых мне было пока неизвестно. Я затаила дыхание и не дышала, пока Грант не скатился с меня и не лег рядом.
Я повернулась к окну, и Грант прижался ко мне со спины. Позвоночником я чувствовала биение его сердца. Я сосчитала белые розы, яркие в свете закатного солнца; их было тридцать семь, больше, чем любого другого цвета.
Я сделала глубокий вдох, и легкие наполнились разочарованием.