Глава 3.
К концу сентября погода в Париже неожиданно испортилась: небо затянули низкие грязновато-серые тучи, смешивающиеся с бесцветным небесным полотном, по утрам моросил мелкий холодный дождь, северный ветер задувал сквозь щели на деревянных оконных рамах, а температура опускалась до шестнадцати градусов Цельсия. Лишь по вечерам город вновь приобретал свои яркие краски, переливаясь веселой какофонией из звуков старой шарманки, грудного женского пения из кабаре-ресторанов и шумного гомона гуляющих и закутанных в теплые шарфы туристов.
Специальное такси молочного цвета с возможностью перевозки пассажира в инвалидной коляске уже ожидало нас недалеко от выхода из дома. Каждый раз к нам приезжал один и тот же водитель - добродушный седой и всегда подтянутый француз в возрасте - месье Дюпре, с которым Валентин довольно быстро сдружился, и каждая наша дорога к району Трокадеро становилась настоящим приключением.
Он помог посадить Валентина в салон автомобиля и, не спрашивая куда мы отправляемся на этот раз, завел двигатель.
- Стойте! Я с вами!
Прежде чем заведенное такси успело отъехать несколько метров вдоль припаркованных мопедов, дорогу ему кто-то преградил, лихорадочно размахивая руками и практически запрыгивая на капот. Я сразу поняла, кто это.
- Что за бестолочь под колеса бросается! - воскликнул месье Дюпре, резко тормозя и недовольно пожевывая зубами не прикуренную сигарету.
Парень, воспользовавшись заминкой нашего водителя, вприпрыжку подбежал к двери такси, быстро распахнул ее и, не дожидаясь приглашения, забрался в салон. На нем была короткая кожаная рыжая куртка нараспашку, из под которой выглядывал узорчатый коричневый свитер тонкой вязки, черные узкие джинсы и массивные темные ботинки с небольшими металлическими шипами.
- Эй, сынок, в тюрьму меня загнать хочешь? - укоризненно покачал головой месье Дюпре, оборачиваясь на нас. - И вообще, не вызвать ли тебе другую машину? У меня уже есть пассажиры.
Азиат как ни в чем не бывало лишь поудобнее устроился на широком сидении.
- Я с ними, - указал он пальцем на меня и Валентина.
Мне лишь оставалось достаточно неопределенно кивнуть в знак согласия. С тех пор, как мы неожиданно встретились на ночных балконах друг напротив друга, я встретила его лишь однажды, недалеко от отеля, где он, очевидно, остановился: мы перекинулись парой фраз, и я скрылась в подъезде дома. Однако после я несколько раз чувствовала, что парень следил за мной по пути к Лувру. Иногда я полностью изменяла свой маршрут домой, плутая лишний час парижскими улочками и проезжая свою остановку, чтобы убедиться, что преследование прервано. От него не исходило явной опасности, он был просто слишком назойливым, не позволяя мне понять сути его непреодолимого желания что-то узнать обо мне. Порой мне казалось, что его наняли люди, имевшие отношение к трагедии, разбившей всю мою жизнь до и после, и я никак не могла понять, что им от меня спустя несколько лет было нужно.
Больше всего я боялась за Валентина.
- Куда едем? - воодушевленно спросил парень, внимательно осматриваясь, когда такси плавно вошло в поток автомобилей, несущихся по вечернему Парижу.
Я заметила, как его глаза задержались на брате, который неотрывно с огромным любопытством смотрел на него.
- А разве ты не знаешь, куда они ездят по вечерам? - усмехнулся водитель, и парень растерянно улыбнулся.
- Конечно, знаю! - замялся незваный пассажир, и я невольно громко хмыкнула, поражаясь его наглости.
Мы подъехали ко Дворцу Шайо около девяти вечера, и месье Дюпре помог высадить Валентина на тротуар. Мой младший брат до сих пор с нескрываемым детским интересом рассматривал азиатского парня, следовавшего за нами по пятам, и, казалось, даже был рад такому необычному повороту событий. Для него это было новое приключение, и где-то в глубине души я была благодарна незнакомцу за любопытство, появившееся на лице мальчика.
- Набирайте, когда закончите, я сразу приеду! - на прощание сказал водитель и, махнув рукой, тронулся.
Парень стоял у инвалидной коляски, вытянувшись по струнке, невероятно довольный своим дерзким поступком и улыбающийся во все тридцать два зуба.
- Я Лухан, - звонко проговорил он, вновь неосознанно напирая на меня своей непосредственностью. - Вообще-то, я китаец, но постоянно проживаю в Лондоне, а сюда приехал к другу, чтобы сделать несколько репортажей о жизни некоренных французов, перебравшихся из стран третьего мира сюда.
Эта фраза далась ему нелегко: я чувствовала, что он хотел сказать гораздо резче, в своей дерзкой манере, но что-то удержало его.
- Что ж, - посмотрела я парню в глаза. - Меня зовут Риа, а это - мой брат Валентин, и мы оба родились в Париже. И если ты что-то хочешь узнать о нас, - спрашивай сейчас.
***
- Не люблю Трокадеро, - просто так пробормотала я, усаживаясь на небольшой рюкзак, опущенный на пустые мраморные ступени прямо напротив главной достопримечательности Парижа.
Лухан, пожав плечами, опустился рядом, и я почувствовала немного сладковатый ореховый запах его парфюма. Мне всегда казалось, что парни вроде него должны пахнуть морским бризом или сексуальной горчинкой, но никак не нежной смесью ванили и миндаля. Возможно, это был гель для душа или шампунь из номера отеля, я не могла сейчас разобрать, потому что запахи вечернего сентябрьского Парижа кружились передо мной, смешиваясь в один, присущий только французской столице.
И так для меня пах город - он пах поздним сентябрем, кисловатой меланхолией, тяжелыми надеждами и призрачными мечтами.
- Офигенный же вид! - воскликнул Лухан, удивленно вскинув брови вверх, отчего его и без того круглые глаза стали еще больше похожи на огромные шоколадные конфеты-горошины.
- Здесь слишком много пространства, - неуверенно сказала я, обводя почти пустую площадь взглядом. - Но я приезжаю сюда, потому что Валентин любит рисовать Эйфелеву башню. Она у него всегда получается разная, словно она отражает его собственное настроение.
Мы оба взглянули на мальчика, который увлеченно водил кистью по холсту, закрепленному на небольшом мольберте. Я привыкла ездить с братом на площадь Трокадеро в любую погоду, когда он этого захочет. Я складывала в рюкзак Валентина акварельные краски, набор карандашей и кисточек, холсты формата А3, подхватывала за плечи сумку со сложенным деревянным мольбертом и вызывала такси. Валентин не любил общественный транспорт, потому что чувствовал себя неуютно и начинал капризничать, даже если на него никто и не смотрел, поэтому я всегда вызывала такси, когда мы собирались выбраться в город. Это случалось не чаще раза в полторы недели: обычно мы прогуливались с ним до ближайшего скверика по каменным улочкам недалеко от Амираль Амлен.
- У тебя агорафобия? - любопытно поинтересовался парень, разворачиваясь ко мне и пристально всматриваясь в мое лицо.
У него, наверняка, была совершенно дурацкая привычка заглядывать в самую душу, ничуть этого не стесняясь и не понимая, что его собеседник может чувствовать себя слишком неуютно при этом. Поднявшийся ветер наплывом прошелся сквозь взлохмаченные каштановые волосы Лухана, открывая его лоб, и на какое-то время я позабыла, о чем парень спрашивает, засмотревшись на его лицо с оливковой кожей. Он действительно был хорош собой.
- Нет, - немного подумав, ответила я. - Просто, когда я нахожусь на площади, обычно здесь уже практически никого нет, и порой мне кажется, что мы с Валентином попали в какой-то иной, чужой для нас мир. Огромный, ветреный, и нам не за что ухватиться, а Дворец Шайо будто нависает над нами и угрожает своей массивностью.
Лухан ничего не ответил, немного покивав головой и смотря куда-то вдаль поверх моей головы, и я подумала, что он не понял того, что я пыталась ему сказать. В конце концов, он не обязан был разделять мое мнение, и я не решилась быть более откровенной с парнем, которого знала всего лишь пару недель.
- Мммм! - брат пошевелил рукой, повернув к нам голову, и я поднялась.
Он застыл над одним штрихом, задумавшись, как лучше его провести. Сегодня его Эйфелева башня горела огненными красками, и от холста, пахнувшего акварелью, исходило какое-то едва уловимое тепло, окутывавшее с ног до головы.
- Добавь красного и бордового, - услышала я над своим ухом. - А затем - немного коричневого, чтобы сделать переходы более плавными.
Лухан внимательно смотрел на рисунок моего брата, почесывая подбородок.
- Горящий сентябрь, - подняв глаза к черному небу, мечтательно произнес он.
- Да ты романтик, - осторожно заметила я, складывая руки на груди.
- Я просто люблю сентябрь, - признался парень, взглянув на меня, и мне показалось, что этот неоднозначный, порой весьма обманчивый своим мимолетным теплом и оранжевым солнечным светом месяц очень подходил ему.
- Да? Поэтому ты, очевидно, прикрываясь миссией редакционного задания, выбрал для своих исследований именно Париж? - я не сумела удержаться от едкого комментария, однако мгновенно пожалела, когда заметила, как лицо Лухана помрачнело.
- Нет, - с нажимом сказал он, и его глаза стали темными-темными, как горький шоколад. - Я приехал сюда пятнадцать лет назад. Палить дома.
- И зачем ты вернулся? - тихо спросила я.
Лухан ответил на мой вопрос не сразу, вглядываясь вдаль, туда, где желтыми огнями переливалась заполненная последними на сегодняшний день туристами Эйфелева башня.
- Потушить оставшиеся и помочь выбраться тем, кто в них остался, - наконец, сказал парень, а затем, легонько коснувшись моей холодной руки, добавил: - Мы были соседями, Риа. Одиннадцать лет назад.