Глава 1.
- Прошу прощения, мадемуазель. В целях безопасности я должен проверить содержимое Вашего чемодана.
Это было не первый раз, когда подтянутый парижский страж порядка в темно-синей форме вежливо останавливал меня, чтобы проверить старенький потрепанный чехол от аккордеона. И, хоть играть под правое крыло Лувра я приходила практически каждый вечер, я почему-то никогда не внушала доверия патрулировавшей полиции и всегда становилась объектом пятисекундной проверки.
Впрочем, я давно с этим свыклась.
- Конечно, месье, - я сняла висевший за моей спиной выцветший коричневый чехол и, предварительно расстегнув потускневшие бляшки на ремешках, протянула мужчине.
Я всегда была «слишком француженкой» для соотечественников моей этнической Родины и всегда «немного раздражающе мусульманкой» для коренных французов. Во мне текла алжирская, американская и французская кровь. Мои дедушка и бабушка были выходцами из Алжира, которые бежали в Париж сразу после атмосферного ядерного испытания, проводившегося на полигоне в 1960 году вблизи города Регган. В европейской столице спустя два года у них родилась единственная дочка - моя мама.
Вопреки праведному недовольству проживавших по соседству истинных мусульман-суннитов, моя мама воспитывалась по христианским традициям, принятым во французском государстве, и лишь в узком кругу нашей небольшой семьи и близких друзей-мигрантов из Марокко я узнавала о мире, из которого бежали мои бабушка и дедушка.
- Все в порядке, мадемуазель, - мужчина улыбнулся, слегка склонив голову в пилотке, а затем добавил: - Хорошего Вам вечера!
- Благодарю, месье! И Вам тоже.
На первых порах я сильно переживала, когда городские полицейские, следившие за порядком в районе самых популярных туристических мест Парижа, пристально и с подозрением наблюдали за мной на протяжении нескольких часов, что я играла на аккордеоне, однако не предпринимали попыток проверить хотя бы мои документы. Я приезжала к Нотр-Дам де Пари, расположенному в восточной части острова Сите после семи вечера, когда извилистая змейка из туристов со всех концов мира, ожидавших на площадке свой черед зайти в собор, рассеивалась и играла до девяти. На протяжении нескольких недель, когда меня негласно вытеснил на запад струнный итальянский квартет, занявший место напротив Собора Парижской Богоматери, я играла на Мосту искусств для влюбленных до тех пор, пока на нем не стали демонтировать сотни тысяч замочков, увешанных вдоль всех пролетов. Его на время закрыли для пешеходов: туристы, мечтавшие скрепить свой любовный союз на романтичном мосту, как это делали герои произведения «Три метра над уровнем неба», разочарованно вздыхали и с меланхоличной тоской в глазах покидали его.
С тех пор я перебралась к Лувру.
Здесь было так же шумно и многолюдно, как и в любом другом исторически важном месте Парижа: туристы со всех уголков земного шара выстраивались в длинную очередь, огибающую Стеклянную пирамиду, служащую главным входом в парижский музей, и шумно переговаривались. Самыми щедрыми были испанцы, американцы и японцы: они опускали в мой бордовый беретик бумажные купюры, а после с удовольствием танцевали под мою игру и хлопали, требуя продолжения. Любила я и туристов, приехавших из восточно-европейских стран, которые всегда задорно и обязательно громко подпевали, если узнавали мотив знакомой им мелодии, и я нередко исполняла их любимую «Катюшу». Они не скупились на похвалу на ломаном английском, но редко давали вознаграждения, предпочитая сделать несколько фотографий или видеокадров на память.
В сентябре в Париже всегда начинался новый год: французы возвращались из отпусков, школьники и студенты приезжали с заграничных каникул, магазины и кафешки переходили на осеннее расписание, а у оживленных станций метро появлялись свежие выпуски городских газет, едва покинувшие типографию и пахнущиее свежей краской. Жара, начавшаяся в июле, все еще стояла в душном городе, по вечерам осенний ветер гонял опавшие высохшие листья, а ночью температура опускалась до тринадцати градусов тепла. Настоящая осень приходила во французскую столицу лишь к ноябрю.
Я всегда играла для кого-то, глазами выбирая в толпе задумчивого элегантного мужчину, кокетливую девчонку, модного парня, шаловливых детей или умиротворенно прогуливающуюся пожилую пару. Мой старенький черный кнопочный аккордеон Bugari Armando, который я купила у женщины-цыганки в одной из лавок на Монмартре за полцены, всегда звучал по-разному, словно сам подсказывал мне нужное настроение. Иногда мне казалось, что он, с оторванными кнопками и порванными в некоторых местах мехами, пылился на верхней полке деревянного стеллажа, чтобы однажды попасться мне на глаза. Мне потребовалось несколько недель на починку музыкального инструмента, чтобы вернуть аккордеону его неповторимый бас и по-настоящему парижский баритон.
- Браво! Браво! - восторженно воскликнула пожилая итальянка, опустив в мой беретик несколько звенящих монеток.
Сегодня я играла Эдит Пиаф, и это был один из тех вечеров, когда я могла закончить раньше, заработав немного больше, чем обычно, чтобы к началу сумерек добраться до станции метро Буасьер, а оттуда по улице Галиле выйти на Амираль Амлен к дому номер тридцать один, на пятом этаже которого я жила с десяти лет.
Перед моими глазами три очереди туристов зашли и покинули Лувр, я несколько раз играла на бис «Padam Padam» и даже сымпровизировала сопровождение под не самое музыкальное пение веселой смеющейся компании из России. Но что-то то и дело заставляло меня отвлекаться, незаметно поглядывая по сторонам и пытаясь определить источник моего дискомфортного ощущения. Я научилась не обращать внимания на косые осуждающие взгляды мусульманских женщин, потому что обычно они считали меня позорным клеймом их представления о духовном мире. Но сейчас было что-то иное, из-за чего мне было не совсем уютно: кто-то вцепился в меня своим пристальным взглядом и не отпускал уже на протяжении получаса. Находясь в людном месте среди множества туристов с фотоаппаратами, мобильными телефонами и селфи-палками, трудно было определить, кто именно внимательно следил за мной.
И я решила закончить еще раньше обычного. Быстро сложив аккордеон в чехол, пересыпав монеты по два и одному евро и пятьдесят центов в зеленый кошелечек и спрятав несколько бумажных купюр в кармашке темно-голубой джинсовки, я подхватила свой беретик и метнулась к выходу. Обычно я садилась в метро на Лувр-Риволи, но сегодня решила пройтись по набережной Франсуа Митерана вдоль Сены до станции Пон-Неф, чтобы убедиться, что моя интуиция не подводила меня.
- Эй! Эй, Вы!
Я оглянулась сразу же, когда услышала за своей спиной голос. Поднявшийся сентябрьский, но все еще теплый ветер хлынул мне в лицо, вынуждая сощуриться в лучах заходящего оранжевого солнца. Передо мной стояли два молодых парня азиатской наружности, у одного из которых в руках был массивный профессиональный фотоаппарат, а у второго - что-то похожее на мобильный телефон.
- Короче, нам надо взять у Вас интервью! - без каких-либо объяснений на чистом английском дерзко произнес тот, что держал фотоаппарат.
Я не дала бы ему и восемнадцати лет: он был похож на взъерошенного подростка, потерявшего всякое чувство меры и вовсе не ведающего правил поведения в обществе. Скривив губы в издевательской усмешке и направив на меня свою фототехнику, он громко затараторил посреди оживленной улицы, залитой приглушенным светом вечернего солнца:
- Вы беженка? Откуда Вы сбежали? Почему Вы приехали именно в Париж? Почему Вы решили, что Вас здесь примут с распростертыми объятиями? Как давно Вы тут играете? Какое у Вас пособие? Вы вообще планируете работать? А сколько Вы зарабатываете, растягивая этот свой аккордеон? А заработок Вы складываете себе на голову в берете? А Вы, кстати, мусульманка? И почему тогда одеваетесь, как француженка?
Мне пришлось остановиться, чтобы внимательно и спокойно выслушать до конца все то, что он хотел сказать. Это было довольно занимательно.
- Тихо ты! - шикнул второй азиат, хихикая в сжатый кулак. - Вдруг у нее там бомба?
Парни нервно переглянулись, преградив мне дорогу. Оба были прилично одеты и не были похожи на тех приезжих парней с тринадцатого или двадцатого округов, для которых стычки с полицией или с мирными жителями Парижа были обыденным делом, если не развлечением. Коренные парижане предпочитали не совать свой нос в отдаленные округа и пригород столицы, где неспокойная обстановка из-за большого числа мигрантов за последние годы накалилась до предела. С начала года ситуация стала еще хуже, но государственные СМИ и городские власти никогда не уделяли этой проблеме достаточно внимания, бездумно закрывая на нее глаза.
- Так что? - нагло наступал парень с фотоаппаратом. - Что Вы на это скажете?
- Ответ на какой вопрос Вас, месье, и Вас, месье, интересует в первую очередь? - на французском поинтересовалась я, взглянув по очереди на преследовавших меня азиатов. - И, будьте добры, представьтесь, из какого вы издания? «Сводки двух офигевших молокососов» или «Что хочу - то и ворочу»?
Обычно я никогда не вспыливала, когда мне приходилось терпеть не самые лестные выражения в свой адрес, как правило, от моих же этнических соотечественников или выходцев с Ближнего Востока. Однако сегодня я разозлилась, потому что день обещал закончиться совсем иначе, и я хотела порадовать Валентина ланч-пакетом из пекарни «La Parisienne», который я купила перед тем, как приехала к Лувру.
Парни переглянулись, удивленно приподняв брови и раскрыв рты. Очевидно, они все еще хотели что-то сказать мне, но я, поджав губы, быстро скрылась в подземном переходе, ведущем к станции метро.