Глава 16. Что дальше?
Прошло несколько месяцев. Февральские метели сменились сырой, промозглой весной. Нога Вовы зажила, оставив на памяти глубокий, некрасивый шрам, который он теперь старался не замечать.
Моя жизнь превратилась в бег между двумя мирами. Днем — стерильные стены института и бесконечные лекции, а вечером — серые дворы и «асфальт». Пацаны на районе теперь не просто расступались — они почтительно здоровались, а «Разъездовские», после той памятной выволочки у подъезда, обходили меня за три квартала.
Однажды вечером мы сидели в его комнате. За окном монотонно и тяжело капали капли дождя, разбиваясь о железный подоконник. Этот звук убаюкивал и одновременно навевал странную грусть. Я устроилась за его столом, заваленным какими-то чертежами и деталями, пытаясь сосредоточиться на учебнике по оперативной хирургии — завтра предстоял важный зачет.
Вова сидел на подоконнике, задумчиво глядя на темный двор.
— Анют, — позвал он тихо.
Я оторвалась от описания техники наложения швов и посмотрела на него. В тусклом свете настольной лампы его лицо казалось спокойным, но в глазах застыла какая-то нерешительность.
— Тебе ведь год остался? До диплома.
— Год, Вов. Потом распределение, — я вздохнула. — Если повезет — оставят в Казани. Если нет — ушлют в какую-нибудь Тьмутаракань.
Вова спрыгнул с подоконника и подошел ко мне. Он сел на пол прямо у моих ног, положив руки мне на колени. Сейчас в нем не было ничего от того грозного лидера, который кричал на весь двор.
— А я не хочу, чтобы ты по распределению ехала в глушь. И здесь оставаться... Ань, я люблю Казань, но ты же видишь — тут дышать нечем. Весь этот дележ, кровь... Она ведь никогда не кончится, понимаешь?
Он взял мою ладонь в свою, перебирая пальцы.
— Я тут карту смотрел... В Абхазию хочу. Там море, горы. И, главное, там тихо. Никто не делит улицы, никто не бьет арматурой за «чужой» шарф. Там можно просто жить, Ань. По-человечески. Работу найдем: ты — в больнице, я тоже пристроюсь.
Я замерла. В комнате слышно было только, как капают капли дождя за окном. Это предложение звучало как сказка, в которую страшно поверить.
— Поехали со мной, — он сжал мои ладони, глядя снизу вверх. — Как закончишь учебу, получишь свои корочки — и рванем. Насовсем.
В горле встал ком. Я понимала, что это его способ спасти нас обоих. Спасти меня от страха, а себя — от того будущего, которое ему уготовил этот город.
— Ну... как закончу учебу, тогда и посмотрим, — ответила я, стараясь говорить легко, хотя сердце колотилось в ребра.
Это не было «да», но Вова расцвел на глазах. Мой ответ — эта крошечная лазейка — понравился ему гораздо больше, чем сухое «нет». Он ожидал, что я начну спорить, говорить о долге перед родителями или институтом. А я дала ему надежду.
— Договорились, — он улыбнулся и прислонился головой к моим коленям. — Тогда и посмотрим.
Весь этот год Вова был рядом. Он не просто оберегал меня — он стал моей опорой. Когда у меня опускались руки перед экзаменами, он сидел рядом и заставлял меня есть. Когда в общаге были перебои с едой, он привозил сумки с продуктами, которые «доставал» через свои каналы. Он вел себя так, будто мы уже паковали чемоданы. Наше сближение стало настолько полным, что слова были уже не нужны.