Глава 23. Горький вкус асфальта
Вова молчал весь вечер. Он сидел на веранде, глядя на темную кромку моря, и только мерцающий огонек сигареты выдавал его присутствие. Я подошла со спины, положила руки ему на плечи. Он был напряжен, как натянутая струна.
— Ты действительно хочешь это сделать? — тихо спросила я.
— Если не я ей это покажу, то покажет кто-то другой, — глухо ответил он. — Но тогда я не смогу её закрыть собой. Пусть видит. Пусть вдохнет этот запах, раз так рвется.
Утром он зашел в комнату к Марине. Она сидела на кровати, надутая и готовая к новой обороне.
— Собирайся, — коротко бросил Вова. — Едем в Казань.
Через два дня мы вышли из поезда. Казань середины девяностых встретила нас не «движем», о котором пел Марат, а промозглым сырым ветром, серым небом и каким-то общим ощущением тревоги. Город изменился: на месте старых качалок выросли аляпистые ларьки, повсюду висела безвкусная реклама, но люди... люди смотрели друг на друга так же волчьи, как и раньше.
Вова не повез нас в центр. Он не позвонил Марату. Он взял такси и назвал адрес, от которого у меня екнуло сердце.
Мы приехали на кладбище.
— Зачем мы здесь? — Марина поежилась, застегивая куртку. В её глазах уже не было того вчерашнего вызова.
— Ты хотела увидеть моих друзей? — Вова шел впереди, его походка снова стала той самой, «адидасовской» — тяжелой и уверенной. — Пойдем. Познакомлю.
Он подвел её к длинному ряду черных гранитных плит. На них были выбиты лица молодых парней. Слишком молодых. Коля, Дима, Валера... И даты смерти: 1989, 1990, 1991.
— Это — Турбо, — Вова указал на один из памятников. — Он считал, что за «асфальт» стоит умирать. Теперь он здесь. А это — ребята из «Разъезда», с которыми мы делили коробку. А вот здесь лежат «Чайники», которые передавали тебе привет в Гаграх. Видишь? Они все здесь, Марина. Им всем было по восемнадцать-двадцать лет.
Марина молчала, глядя на бесконечные ряды могил. Ветер трепал её волосы, и она казалась такой маленькой на фоне этого царства мертвых пацанов.
— Марат рассказывает тебе про бизнес и тачки, — продолжал Вова, и его голос звенел, как сталь. — Но он не говорит о том, сколько раз он отмывал кровь со своего кожаного сиденья. Он не говорит, сколько матерей этих пацанов до сих пор приходят сюда каждый день. Ты хочешь такой «романтики», дочка? Хочешь каждое утро проверять, не заложена ли под папину машину бомба?
Мы вышли с кладбища и поехали во двор «Универсама». Там всё так же стояла старая коробка, но она была завалена мусором и шприцами. Возле подъезда сидели тени — обколотые, потерянные люди, в которых трудно было узнать тех бравых бойцов.
— Папа, пойдем отсюда, — тихо сказала Марина, когда к нам направился какой-то тип с безумным взглядом. — Мне страшно.
Вова остановился и посмотрел ей прямо в глаза.
— Страшно? Это и есть твой «движ». Это и есть правда о городе, который ты так любила по рассказам. Твой «кокон» в Гаграх — это единственное, что отделяет тебя от этого дерьма.
Я видела, как по щеке Марины скатилась слеза. Она прижалась к Вове, и он, наконец, обнял её — крепко, защищающе.
— Я просто хотела знать, кто ты на самом деле... — прошептала она.
— На самом деле я — человек, который выжил, — ответил Вова. — И я сделаю всё, чтобы ты никогда не знала вкуса этого асфальта.
В ту же ночь мы купили билеты обратно. В аэропорту нас встретил Марат на шикарном «Мерседесе», хотел зазвать в ресторан, похвастаться успехами. Но Марина даже не посмотрела в сторону его машины.
— Поехали домой, пап, — сказала она, крепко сжимая руку Вовы. — Там море скоро штормить начнет. Надо инжир укрыть.
Вова посмотрел на меня через её голову и впервые за всё путешествие улыбнулся — грустно, но с облегчением. Мы возвращались домой. На этот раз — навсегда.