Глава 22. Тяга к корням
Прошло ещё три года. Время снова сделало виток, и Марине исполнилось пятнадцать — возраст, когда тело уже почти взрослое, а душа рвётся на части. Возраст протеста, резких слов и желания доказать, что ты — не продолжение, а отдельная история. И, к нашему ужасу, искать себя она решила именно там, откуда мы так старательно бежали.
Она изменилась быстро, будто кто-то щёлкнул выключателем. Появились олимпийки, тёмные худи, короткая стрижка, подчёркивающая упрямую линию подбородка. В её походке появилась вызывающая расслабленность, в голосе — насмешка. Она всё чаще спорила с Вовой — резко, на повышенных тонах, словно специально искала точку, где ему будет больно.
Иногда я ловила себя на том, что вижу в ней не ребёнка, а отражение его прошлого — того самого Вовы, которого когда-то знала Казань. И это пугало больше всего.
Марат тоже никуда не делся. Став в Казани успешным, холёным, но всё таким же дерзким бизнесменом, он продолжал появляться в нашей жизни звонками — громкими, уверенными, с нотками ностальгии. Он говорил о «движе», о новых клубах, о том, как город «поднялся». И каждый его звонок словно приоткрывал дверь, которую мы пытались навсегда закрыть.
— Я хочу поехать в Казань, — сказала Марина однажды за ужином, отодвигая тарелку. — Марат зовёт на каникулы. Он говорит, там сейчас жизнь кипит. Клубы, люди, энергия.
Она посмотрела на Вову вызывающе, почти с вызовом.
— Я хочу увидеть «Универсам». Хочу увидеть место, где вы стали теми, кто вы есть.
В комнате повисла тяжёлая пауза. Вова с грохотом отложил вилку. Его лицо, иссечённое морщинами от солнца и лет напряжения, потемнело, словно на него легла тень.
— Нет, — сказал он коротко. — Ты туда не поедешь.
— Почему?! — Марина вскочила, стул с визгом отъехал назад. — Вы живёте здесь как в заповеднике! Всё прячете, всё замалчиваете! Вы боитесь правды!
Она почти кричала:
— Папа, ты же был там главным! Неужели тебе не хочется вернуться победителем?
Вова поднялся. Не резко — медленно, тяжело, будто каждая мышца вспоминала прошлое. Он навис над столом, и в этот момент я снова увидела в нём того человека, от которого когда-то содрогались подъезды.
— Я вернулся оттуда живым, Марина, — сказал он глухо. — Это и была моя единственная победа.
Он посмотрел ей прямо в глаза.
— Ты не понимаешь, о чём просишь. Там нет романтики. Там грязь, кровь и предательство. И если кто-то узнает, что ты моя дочь — ты станешь мишенью в первый же вечер.
— Ты просто трусишь! — выкрикнула она.
Слова ударили точно в цель. Марина выбежала из дома, хлопнув дверью так, что задрожали стекла. Где-то во дворе сорвалась с ветки птица.
Я осталась стоять, не зная, за кем идти — за ней или к нему.
Я посмотрела на Вову. Его рука, лежащая на столе, непроизвольно сжалась в кулак. Костяшки побелели. Он не кричал. Не бил кулаком по столу. Он просто стоял, глядя в пустоту, и я знала: внутри него сейчас идёт та же самая война, от которой он когда-то сбежал.
Мы оба понимали — она не отступит.
Суворовская порода.
Кровь, которая помнит дорогу назад, даже если разум кричит: не ходи.