Осколок молота

Перед глазами Анхиса мелькали образы из разных времён. Его нёс поток, древний, как сам мир. Разум растворялся. Юноша был одновременно в настоящем, прошлом и будущем. Он забыл своё имя, суть и цель. Не существовало более ничего, кроме бескрайнего времени.

Хин чувствовал умиротворение, ему не хотелось возвращаться туда, откуда он пришёл. А приходил ли? Возможно, Анхис всегда был частью этого потока. Вот огромный исполин ударяет своим молотом по воде, поднимая из пучины первую землю, а над ним летают Орфы с целыми городами на своих огромных спинах.

Видения накладывались одно на другое. Теперь Анхис плыл над полем боя, где некогда разрозненные племена вели ожесточённое сражение в стремлении завоевать больше земель. Один из флагов, что несли войны, показался Анхису смутно знакомым. Но образ быстро смазался и слился с остальными.

Поток стал ещё более бурным, болезненным. Разум раскололся, словно зеркало, брошенное в стену. Лихорадочный калейдоскоп событий разрывал разум на куски . Юношу стало мутить от давящей боли. Казалось, череп вот-вот взорвётся, а человеческая суть раствориться, исчезнет во времени и пространстве. То, что осталось от Анхиса, пыталось вырваться из этого бешеного потока, но древняя магия не желала его отпускать. Молот словно наказывал наглеца, осмелившегося коснуться его.

Внезапно лицо Хина опалил жар. Будто в бреду юноша различил языки пламени, что вздымались к самым небесам. Анхис поначалу подумал, что его душу затянуло в чертоги Тенебрис. Но тут он увидел мальчишку. Тот стоял посреди огня, совсем не чувствуя жара. Анхис оторопел. У мальчика была лисья голова. Он пошевелил рыжими ушами с чёрными кончиками и принюхался, приоткрыв пасть, полную мелких, как иглы, зубов. Бог огня, первый умерший ребёнок после схождения людей с небес, вдыхал дым и облизывался, наслаждаясь жаром.

Он кого-то учуял и, подпрыгивая, словно мальчишка на прогулке, пошёл между горящих стен. В языках алого шлейфа Хин разглядел гобелены, картины, ковры. Всё это нещадно пожирается огнём, чей голод был неутолим.

Мальчик-лис вышел из горящего дома в сад и склонился над кустами. Он прислушивался и водил носом, втягивая раскалённый воздух.

– Ты хорошо спряталась. Тебя не нашли. – детский голос, подобно нежному звону колокольчиков, звучал из звериной пасти. – Давай ещё поиграем, птичка?

Мальчик протянул руку, и Хин увидел вторую, маленькую ручку. Кто-то тихо плакал.

– Тише. Я не люблю, когда хнычут. – строго сказал лис. – А теперь идём. Слышишь? Копыта уже стучат.

Вдруг мальчик резко обернулся. Звериные глаза смотрели точно на Хина. Тонкий детский палец коснулся лисьего носа.

– Подглядывать нехорошо.

Анхиса будто ударили в грудь, выбив весь дух, и вышвырнули из потока.

Хрипя, юноша судорожно хватал ртом воздух. Всё тело болело, голова раскалывалась, но он наконец снова оказался в тёмном святилище. Правая сторона лица горела. Дрожащими пальцами юноша коснулся щеки. На коже ощущались рубцы. Хитросплетение линий, выжженных древним и забытым огнём.

– Смог вернуться ты. – тихий голос старика заставил Хина вздрогнуть. – Значит, не ошибся я.

– Что...это было? – язык едва шевелился. Анхис попытался встать, но ноги подкашивались.

– Древнее коснулось тебя. Получил желаемое юнец то, чего не ведал. – старик махнул рукой в сторону мрака. – Теперь ступай прочь из дома, что осквернить хотел. Беги к Богу своему и неси ношу, что сам взвалил на плечи.

Тени зашевелились и голодными псами окружили чужеземца. Собрав остатки сил, Хин поднялся и пошёл, куда указал ему служитель Тенебрис. Гонимый тьмой юноша спотыкался, уходя на ощупь ища впереди свет.

Когда шаги стихли, жрец воздел руки к статуе и закрыл свои незрячие глаза.

– Волю матери исполнил я, и ступить готов в объятия теней. Избери нового вестника, и пусть будет он верен тебе до конца ночей своих.

Старик опустился у подножья статуи и уснул, словно дитя, подле матери. Тени стали ему одеялом, а холодный ветер колыбельной. Морщинистое лицо разгладилось. И вот вместо старика в своих объятиях Тенебрис качает уже юноша, чей путь не перевалил и тридцати лет. Он исправно служил ей, и мать наградила его покоем и прекрасными снами. Ведь маленькая Идри так любит истории Тенебрис и её детей.

***

Хади посмотрела в сторону скалы. Она весь день провела с чужеземцами. Человек в белом всё болтал и глазел по сторонам, в то время как второй, казалось, был готов обнажить клинок в любой момент. Глупая птичка, что он сможет сделать с этой своей иголкой? Они были возле центральной площади, когда дикарка почувствовала это. Вестник матери ушёл во мрак. Остальные жители острова тоже ощутили перемены.

Все как один оставили свои дела и вышли на улицу. Кили первым заметил поток островитян.

– Что-то случилось?

– Вестник уйти. – отозвалась Хади.

Чужеземцы сразу поняли, что это значит. Все жители сплошным потоком двигались к скалам. Дикарка присоединилась к ним. Светлый жрец, недолго думая, отправился за ней.

– Вы с ума сошли? – Кили схватил его за рукав.

– Если хочешь, можешь вернуться к остальным. – Орион стряхнул его ладонь и пошёл за местными.

Хади слышала, как витиевато начала ругаться птичка. Хотя половину слов дикарка не поняла, было ясно: Кили очень зол.

Чужеземцы следовали за ней. Вскоре к потоку присоединились старейшины и вождь. Грефы расступались перед массивной фигурой Урсы и смыкались за ним, как речной поток.

Когда они вошли в святилище, вождь уже стоял возле тела жреца. Орион, несмотря на свой высокий рост, всё равно вставал на носки, чтобы разглядеть, что происходит у статуи богини. Её образ вселял в сердца сирийцев древний страх перед тьмой и забвением.

.

Кили с опаской смотрел на местных. Он ожидал их гнева, ведь чужаки ступили в святую обитель. Но, похоже, лишь смерть жреца занимала разумы грефов.

Хади склонила голову и вознесла молитву Тенебрис, прикрыв ладонью своё сердце и рот. Остальные последовали её примеру. Шёпот грефов заполнил помещение. Орон с интересом наблюдал за ними. Словно ребёнок, смотрящий за диковинными зверушками. Шверд передёрнул плечами.

Урса взял тело жреца на руки и поднял над головой. Хади посмотрела на то, что раньше было вестником, а сейчас стало просто оболочкой без души. Дикарка не ощутила страха или горя, скорее лёгкую радость, за то, что жрец теперь вместе с Тенебрисом.

Голоса стихли. Урса окинул взглядом племя и громогласно произнёс.

– Великий вестник закончил службу нашей матери.

Вождь опустил худое тело на алтарь.

– Сегодня Тенебрис поможет нам выбрать нового жреца. А до тех пор вход в святилище будет закрыт. Рука матерри укажет на нового вестника. Он должен будет пройти ритуал омовения.

Слова звучали в полной тишине. Ни слёз, ни выкриков, лишь холодное молчание. Как только стихло последнее слово, грефы вышли из пещеры и вернулись к своим делам. Будто бы ничего и не было.

– Неужели вы не скорбите об умершем? – не выдержал Кили, когда они оказались на улице.

Скорбить? Мёртвые в руках матери. – Хади удивила такая горячность в голосе птички. – Мёртвые чувствовать покой. Зачем грусть?

– Разве он не был вашим наставником? Не делал чего-то значимого?

– Вестник для многих быть учитель. Мы уважать его. Его жизнь на земле кончится. Мы проводить его к матери. Мы радоваться, что они вместе.

Дикарка не понимала, почему Кили так удивляли её слова. Орион же пребывал в задумчивости.

– У вас очень интересное понятие о смерти. – светлый жрец отправил ткань своего одеяния. – Можем ли мы взглянуть на то, как выберут нового вестника ?

Хади кивнула.

– Его выбирать на берег. Мы всё быть там.

– И теперь вы сложите его труп, к одному из этих...алтарей? – Кроу брезгливо посмотрел на ближайшую из статуй, у подножья которой лежала туша огромной рыбы и без костей.

Дикарка нависла над Кили и склонилась так, что он смог заглянуть в её золотые глаза.

– Жрец быть посланцем, жрец передать своё место достойному. Не подношение. – вкрадчивый голос, подобно кинжалу, занесённому над головой невежественного наглеца.

Орион потёр подбородок.

– Значит, мы увидим церемонию? Это большая часть.

Хади выпрямилась. лёгкая рука мимолетным движением отвела от него опасность, но надолго ли. Глаза жреца горели интересом. Он предвкушал необыкновенное зрелище.