Глава 2:: «Капли дождя смывают грехи»
Сегодняшнее утро началось с дождя. Он пришёл неожиданно — ночью я слышала, как ветер бросал капли в стекло, как они стекали вниз, оставляя на тёмном стекле серебряные дорожки. А теперь, когда я открыла глаза, дождь всё ещё барабанил по крышам парижских домов — настойчиво, ритмично, почти музыкально.
Я лежала в кровати, глядя в побелевший от света потолок, и слушала, как капли танцуют снаружи. Париж в дождь был особенным. Не тот Париж с открыток — сияющий, влюблённый, пахнущий круассанами. Нет. Другой. Настоящий. Серый, задумчивый, мокрый. Мостовые отражали небо, словно тёмные зеркала, фонари расплывались в лужах жёлтыми пятнами, а Эйфелева башня на горизонте казалась призрачной — её очертания таяли в дождевой дымке, будто она тоже устала быть символом и просто хотела раствориться. Я чувствовала каждую каплю, падающую с неба на землю, и мне казалось, что вместе с ними смывается что-то тяжёлое, что копилось внутри меня долгие годы.
Было раннее утро. Весь Париж спал, а я уже сидела на своём маленьком коврике для намаза — простом, с выцветшим зелёным узором, который мама привезла из Турции много лет назад. Завершив утренний Фаджр, я не встала сразу. Я осталась сидеть, прикрыв глаза, позволяя тишине заполнить каждую клеточку тела. В этом состоянии — между сном и явью, между землёй и небом — я чувствовала себя ближе к Аллаху, чем когда-либо ещё.
В комнате было прохладно, но коврик под коленями хранил тепло, и это маленькое ощущение уюта успокаивало. Я слышала, как дождь шепчет за окном, как капли стекают по стеклу, как где-то вдалеке просыпается город — первый автомобиль, первый голос на улице, первый удар метро под землёй. Но здесь, в этой тишине, я была вне всего этого. Только я и мой Создатель.
Этот ритуал дарил мне уверенность, способность здраво мыслить, управлять своими чувствами и эмоциями. Ведь именно они — эмоции и чувства — чаще всего толкают людей на необдуманные поступки. Ислам учит их сдерживать. Гнев и ненависть заставляют творить ужасное, не осознавая последствий. А любовь — сходить с ума. Поэтому я верю: Ислам — истина, которую понимают не все, по воле Аллаха. Но те, кто понял, уже никогда не будут прежними. Я чувствовала это каждой клеткой — в этом утре, в этом дожде, в этом тихом разговоре с Аллахом.
От мыслей меня отвлёк знакомый звук. Он доносился из соседней комнаты — монотонный, ритмичный, успокаивающий. Швейная машинка. Мама, как и я, считала утро лучшим временем для любимых дел. Она всегда говорила: «Первые часы после рассвета — особенные, дочка. В них есть благодать, которую никто не украдёт».
Я аккуратно убрала коврик в шкаф и направилась в соседнюю комнату, бесшумно ступая по старому паркету. Мама сидела за столом, склонившись над тканью. Её пальцы двигались быстро и уверенно, игла входила и выходила из полотна, оставляя за собой белые нити. На шторе уже расцветали жасмины — хрупкие, почти живые, ее любимые, будто она перенесла на ткань кусочек нашего маленького сада, которого у нас никогда не было. Но мама умела создавать сады своими руками.
Я подошла ближе, замерла у её плеча, рассматривая тонкую работу. В утреннем свете, пробивающемся сквозь занавески, нити переливались, и казалось, что цветы вот-вот зашевелятся от сквозняка.
— Доброе утро, мам, — сказала я, и мой голос прозвучал мягко, почти как шёпот. — Как красиво...
— Доброе утро, дочка, — мама не поднимала головы, но я знала — она улыбается. — Я слышала, ты поздно читала Коран. Ничего не случилось?
Я покачала головой, хотя она не могла этого видеть. Внутри меня всё ещё звучали аяты, которые я читала ночью. Слова Корана всегда оставались со мной, как тихие спутники.
— Всё хорошо, мам. Ты же знаешь, я каждую ночь читаю. Хочу закончить свой первый хатм Корана. Уже почти на середине.
Мама наконец подняла глаза, и я увидела в них отражение собственной усталости и той тихой гордости, которую она редко показывала вслух. Она была женщиной, которая умела молчать о своих чувствах, но я научилась читать их в её взгляде.
— Горжусь тобой, — сказала она просто. — Твой отец тоже любил читать ночью. Говорил, что в тишине слова проникают глубже в сердце.
Я обняла её за плечи, прижалась щекой к её голове. Мама пахла тканью, нитками и чем-то тёплым, неуловимым — тем запахом, который я помнила с самого раннего детства. Запахом уюта и защиты.
— Ты слишком много работаешь, мам. Иди отдохни, я сама дошью.
— Айлин, я почти закончила...
— Мам, — я обошла её и встала перед ней, сложив руки на груди. — Пожалуйста. Ты вчера устала. Я знаю.
Она вздохнула, хотела возразить, но я была настойчива. И очень упряма, мама знала об этом. После недолгих уговоров мама сдалась, поцеловала меня в лоб и ушла на кухню готовить завтрак. Я села за машинку, и ткань заскользила под иглой. Ритм шитья действовал на меня почти как молитва — он успокаивал, собирал мысли воедино. В готовке я не сильна — бутерброды, кажется, единственное, что у меня получается. Но здесь, за этой машинкой, я чувствовала себя собой. Я знала, что умею создавать красоту, и это знание было моим тихим оружием.
•••
После завтрака я хотела рассказать маме о конкурсе, но слова застряли в горле. Я боялась. Не её реакции — мама всегда поддерживала меня. Я боялась произнести это вслух, потому что тогда мечта станет реальной, а реальность можно разбить. Я решила: скажу вечером, когда соберусь с мыслями. А пока я накинула пальто, взяла зонт — старый, с погнутым ребром, но любимый, тёмно-синий, почти ночной — и вышла в парижское утро.
Сейчас, с зонтом в руках, я шла по мокрым улицам. Дождь делал Париж прекраснее, чем когда-либо. Мокрые мостовые отражали серое небо, придавая городу глубину и тайну. Потемневшие от воды каштаны склоняли ветви к тротуарам, роняя капли на прохожих. Капли срывались с листьев, падали в лужи и расходились кругами — я любила смотреть на этот танец. Всё вокруг было пропитано влагой, и в этом был особый вайб.
Прохожие с зонтами казались разноцветными грибами в этом акварельном мире. Кто-то спешил, пряча лицо, кто-то, наоборот, замедлял шаг, наслаждаясь редким утром. Эйфелева башня вдалеке таяла в дождевом дымке, и её очертания казались смазанными, почти нереальными — как на старом фото, где время стёрло резкость.
Наверное, только в дождь я могла чувствовать себя спокойно. Зонт укрывал меня, как маленькая крепость, и я могла идти, не встречаясь глазами с прохожими, не читая в их взглядах вопросов, которых они никогда не задавали вслух. Люди прятались от дождя, им было не до меня. Они не видели моего платка, не считали мои волосы, не шептали за спиной. Дождь в Париже — самое прекрасное время. В нём есть что-то очищающее, смывающее всё лишнее. Мне казалось, что капли смывают с меня усталость, страх, обиды, которые копились неделями. Что по этим мокрым мостовым утекает прочь всё плохое, что случилось за последние дни.
Я почти дошла до школы, когда заметила двух мальчишек лет четырнадцати. Они стояли под козырьком, без зонтов, в ярких дождевиках, перешёптываясь и указывая на меня пальцами. Один из них, с каштановыми мокрыми волосами, обернулся к товарищу и спросил достаточно громко, чтобы я услышала:
— Зачем ей эта тряпка на голове?
Слова ударили, как пощёчина. Я почувствовала, как внутри всё сжалось, как знакомый холод разлился по венам. Но я не остановилась. Я прошла мимо, сжимая ручку зонта так сильно, что побелели костяшки. Я не обернулась. Я не ответила. Я просто продолжала идти, шаг за шагом, оставляя их слова позади, как грязь, которую смоет дождь.
Я нашла в себе силы подумать: «Их просто научили этому. Научили ненавидеть. Но не научили любить.» Они не виноваты — они просто не знают как по-другому. Почему-то я обратила особое внимание на того мальчика — с каштановыми волосами. В его голосе не было злобы. Только любопытство. Глупое, неосознанное, но не злое. И это почему-то зацепило меня. Потому что любопытство можно направить. А ненависть — нет.
---
Внутри школы пахло хлоркой, мокрой одеждой и кофе из автомата. Коридоры гудели голосами — кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то просто перекрикивался через весь коридор. Я прошла к своему шкафчику, открыла его и начала раскладывать скетчбуки. Здесь, в этой маленькой металлической коробке, были мои миры — эскизы, наброски, мысли, воплощённые в линиях. Я бережно разложила их, чтобы никто случайно не помял, и достала учебники.
В тот момент, когда я наклонялась за последней тетрадью, чья-то рука резко захлопнула дверцу шкафчика — и мои пальцы оказались зажаты между металлом и корпусом. Острая боль пронзила руку, я отдёрнула её с коротким вдохом, зашипев сквозь зубы.
Я подняла глаза и встретила взгляд Джейка. Конечно. Кто же ещё.
— Чего тебе на этот раз? — мой голос дрожал. Не от страха. От боли, пульсирующей в пальцах, и от той злости, которую я пыталась сдержать.
— Элмас, — протянул он, с усмешкой разглядывая мои покрасневшие пальцы. — Что, теперь побежишь своему Богу жаловаться? И что же Он сделает? — он шагнул ближе, нависая надо мной, как чёрная туча. — Спустится с небес и спасёт тебя? Хах, смешно.
Я отступила на шаг, прижимая пострадавшую руку к груди. В его глазах я видела привычное торжество — он любил этот момент, когда его жертва сжимается, боится, готова заплакать. Он питался этими моментами, как вампир питается кровью. Но сегодня я не собиралась давать ему эту пищу.
Я вспомнила утренние слова, которые повторяла про себя после намаза. Наш Пророк (мир ему) сказал: «Силён не тот, кто победит другого, а силён тот, кто победит себя». Я глубоко вдохнула, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие, как в них входит спокойствие. И выпрямилась. Вместо того чтобы опустить глаза или расплакаться, я сама шагнула к нему — вплотную. Я подняла руку и указала пальцем на его грудь, туда, где, как я надеялась, ещё теплилось что-то человеческое.
Я не дрожала. Я не плакала. Я смотрела ему прямо в глаза — в эти наглые, жестокие глаза, в которых сверкало только одно желание: увидеть мою слабость. Но я не дала ему этой слабости. В моём голосе была сталь.
— Джейкоб Лэнгстон, — сказала я чётко, разделяя каждое слово. — Ты просто слабак и трус. Ты унижаешь людей, потому что не способен подняться сам. Тебе нужна моя слабость, чтобы чувствовать себя сильным. Но ты никогда меня не сломаешь. Запомни это. Никогда.
Я говорила тихо, почти шёпотом. Но каждое слово падало на него, как острые капли. Я видела, как его лицо дрогнуло — на мгновение, на долю секунды, его уверенность дала трещину. Как будто я коснулась чего-то живого внутри него, того, что он сам похоронил много лет назад.
А сзади раздался звук. Луи, стоявший всё это время за спиной Джейка, издал что-то похожее на смешок. Короткий, сдавленный звук. Не надо мной. Над Джейком.
Джейк резко повернулся к Луи, весь красный от гнева, его кулаки сжались. Я не стала ждать продолжения. Развернулась и пошла по коридору, сжимая пальцы от боли. Я чувствовала, как они пульсируют в такт сердцу. Но я не заплакала перед ними. Это была победа. Маленькая, почти незаметная, но моя.
•••
Я не стала рассказывать обо всём Асти — она бы точно что-нибудь натворила, и тогда всё закончилось бы дракой, полицией. Я не могла этого допустить. Мы сидели вдвоём на химии — предмете, который я не понимала совершенно. Каждый раз, когда мистер Рошэ смотрел в мою сторону, я чувствовала, как внутри всё сжимается. Химия была моим личным кошмаром.
Астория, в отличие от меня, с химией ладила. Она сидела над пробирками с видом настоящего учёного, смешивая растворы с уверенностью, которой я могла только позавидовать белой завистью. Я сидела и бездельничала, опустив руки на парту, глядя в окно, где дождь всё ещё барабанил по стеклу. Капли стекали по мутному стеклу, и я следила за ними взглядом, пока меня не вывел из транса пристальный взгляд мистера Рошэ. Он смотрел на меня с подозрением — явно готовясь в любой момент вызвать к доске.
Я торопливо схватила ручку и принялась что-то записывать в тетрадь, изображая бурную деятельность. Затем, чтобы выглядеть более убедительно, я взяла первые попавшиеся пробирки и начала с умным видом их рассматривать — в точности как Асти за секунду до этого. Я поворачивала их в руках, делала задумчивое лицо, даже притворялась, что читаю этикетки.
Через пару минут мистер Рошэ перевёл взгляд на другого ученика, и я облегчённо выдохнула. Но тут мою «активность» заметила Астория. Она выхватила у меня пробирки, прочитала, и её лицо приняло выражение неподдельного ужаса.
— Тебе доверять химишческие препараты — это преступление, — прошептала она, приподнимая одну бровь с такой драмой, будто я держала в руках бомбу. — Ты взорвёшь весь кабинет.
— Астагфируллах*, — возмутилась я шёпотом, но на моих губах уже играла улыбка. — Я ничего не взорву. Я просто смотрела.
— Смотреть в пробирку с соляной кислотой с таким видом, будто это апельсиновый сок, — это не просто опасно, это смертельно, — фыркнула она, забирая у меня пробирки и ставя их в штатив. — Ты не представляешь, что ты чуть не сделала.
— Я просто хотела казаться умной, — призналась я с лёгкой обидой.
— Тогда притворяйся, что читаешь учебник, а не играешь с реактивами, — она закатила глаза, но я заметила в них тепло.
Оставшийся урок я провела в спокойном безделье, иногда кивая, чтобы изображать внимание. Я всё ещё чувствовала боль в пальцах, но она уже утихла до тупого, ноющего ощущения. В конце пары благодаря Асти я получила удовлетворительную оценку, а она, как только прозвенел звонок, мгновенно исчезла — её кто-то позвал в коридоре. Я осталась одна.
Я вышла в коридор, проверяя расписание в телефоне, и вдруг осознала: время обеденного намаза почти вышло. Солнце уже поднялось выше, и я понимала, что если не найду место сейчас, то пропущу молитву, а это значило — нарушить обещание, которое я дала себе: никогда не пропускать намаз, что бы ни случилось.
Я начала спешно оглядываться в поисках пустого кабинета. Главное — найти тихое место, где никто не увидит, где не будет этих взглядов и вопросов. Я почти отчаялась, когда из-за угла вынырнула Асти.
— Ты чего такая взволнованная? — спросила она, но тут же стукнула себя по лбу. — А, точно! Пошли, кабинет географии пустой. Я видела, когда проходила мимо.
Она схватила меня за руку — за ту самую, ушибленную, и я поморщилась. Асти тут же отпустила, заметив мои покрасневшие пальцы.
— Что это? — её глаза расширились. — Джейк?
— Не сейчас, — я покачала головой. — Потом. Намаз.
Она кивнула, сжав губы. Я знала, что она не оставит это просто так. Но сейчас было не время. Она повела меня, сжимая мою здоровую руку, и я не могла не улыбнуться. Мы выросли вместе, и она помнила расписание моих молитв лучше, чем я сама. За эту подругу я была благодарна Всевышнему каждый день. Она не осуждала, не задавала лишних вопросов, не смотрела на меня как на странную. Она просто была рядом.
Мы вошли в пустой кабинет географии. Запахло старыми картами и пылью. Я расстелила свой маленький коврик на полу, поправила платок, встала лицом в сторону Каабы. Я закрыла глаза, сосредоточилась, собирая мысли, отгоняя боль в пальцах. В тот момент, когда я уже собиралась начать, я заметила взгляд Астории. Она стояла у двери, прислонившись к стене, и смотрела на меня с любопытством — мягким, почти робким. Она много раз видела, как я молюсь, но всё равно её взгляд был полон вопросов, которые она не решалась задать.
Я улыбнулась ей. Она смутилась и отвернулась, делая вид, что рассматривает карту Африки на стене.
— Ма ша Аллах, — прошептала я тихо, с нежностью, и начала намаз с чистым намерением в сердце.
Я читала медленно, стараясь чувствовать каждое слово. Звуки школы, голоса в коридоре, шаги за дверью — всё ушло. Осталась только я и моя молитва. Чистота, покой, умиротворение — они приходили ко мне в эти мгновения, как прохладная вода в знойный день. Я чувствовала, как уходит боль, как уходит тревога, как каждая сура наполняет меня спокойствием.
Закончив, я вознесла дуа. За маму, за Ильяса, за тётю Эхсан и дядю Мурада. За Айшу. За всех, кого я любила. И за Асти — чтобы Всевышний привёл её к истине, когда она будет готова. Ин ша Аллах.
•••
После молитвы мы направились в столовую. Взяли подносы и сели у большого окна — подальше от шумной толпы, ближе к свету, который с трудом пробивался сквозь мокрое стекло. Я взяла апельсиновый сок — мой любимый, с кислинкой, и макароны — единственное, что, кроме бутербродов, я могла есть в школьной столовой. Асти выбрала зелёный смузи и овощной салат.
Мы болтали о пустяках: о предстоящих экзаменах, о новом учителе истории, который казался слишком строгим, о глупой шутке, которую рассказал кто-то в классе. Я уже почти забыла об утреннем происшествии, когда заметила, как мимо нас прошёл Райан. Высокий, с чёрными волосами, в той же серой толстовке, что и вчера. Он шёл один, не оглядываясь, и сел в дальнем углу, за столик, где никто не сидел. Одиночество было его постоянным спутником — он словно носил его, как вторую кожу.
Асти проследила за моим взглядом, перевела его на дядю, а затем обратно на меня. В её глазах мелькнул озорной огонёк, и она усмехнулась.
— Ты чего на него так смотришь? — спросила она с лёгкой насмешкой. — Уставилась, как на картину в музее. Я понимаю, он красивый, но...
— Тебе его не жаль? — неожиданно вырвалось у меня, перебив её. — Он всегда один. Сидит там, в углу, ни с кем не разговаривает. Даже в этой толпе он один.
Асти тоже посмотрела на него и на мгновение её лицо смягчилось — в глазах мелькнула тень жалости, которую она обычно прятала. Но она быстро спрятала её за привычной маской — той самой эллиотовской маской, которая так хорошо получалась у них обоих. Каменное лицо, за которым ничего не видно.
— Он практически всегда так, — пожала она плечами, отворачиваясь. — Привык. Ему даже нравится, наверное. Он не любит шумные компании.
— Но разве он не ходит везде с Майером и Лэнгстоном?
— С ними он только из-за политических отношений наших родителей, — Асти поморщилась, как от кислого лимона. — С Лэнгстонами — точно. Контракты, сделки, эти вечные ужины, где все друг другу улыбаются, но за спиной плетут интриги. А с Майером... — она задумалась, теребя край салфетки. — С Майером он дружит по-настоящему. Странно, да? Наши семьи почти враги, а они — друзья. Хотя, знаешь, Луи не похож на своего отца. Он вообще не похож на них.
Я кивнула. Это было странно. Дружба, построенная на контрактах и деньгах, казалась мне чем-то искусственным и хрупким. Как карточный домик, который рухнет от первого ветра. Но Райан и Луи, похоже, были исключением из этого правила — я чувствовала это по тому, как они иногда говорят друг с другом, когда никто не видит.
Я снова перевела взгляд на Райана. Он сидел неподвижно, как статуя, глядя в одну точку. К нему подошла девушка из параллельного класса — высокая, светловолосая, с яркой улыбкой и явным намерением завести разговор. Она улыбалась, поправляла волосы, пыталась заговорить. Райан даже не поднял головы. Он коротко что-то бросил, не глядя на неё, и она ушла, обиженно поджав губы. Такой он был всегда. Замкнутый, упрямый, равнодушный. Каменный.
Или просто притворяется?
Я смотрела на него, пытаясь разглядеть под этой маской хоть что-то живое. И мне казалось, что иногда, в самые короткие мгновения, я видела что-то. Но, возможно, мне просто хотелось этого.
Асти снова перехватила мой взгляд и хитро прищурилась.
— Айлин, ты влюбилась в моего дядю? — спросила она с таким видом, будто задавала самый невинный вопрос в мире.
— Что? Нет! — я почувствовала, как кровь прилила к щекам. — Я просто... смотрю. Он просто интересный. С ним столько всего связано. И его глаза... — я осеклась, поняв, что говорю лишнее.
— О, его глаза? — Асти сложила руки на груди и улыбнулась, как кошка, которая поймала мышь. — Ну-ну, продолжай, мне интересно. Его глаза — что?
— Ничего, — буркнула я, утыкаясь в свой апельсиновый сок. — Я ничего не говорила.
— Угу, — она фыркнула. — Ты покраснела, как варёный рак. Я запомню это, Айлин. Запомню.
Я хотела ответить, но в этот момент в столовую ввалился Джейк со своей свитой. Я узнала его по громкому голосу — он всегда входил так, будто ему принадлежал весь мир. Он оглядел зал, и когда его взгляд упал на меня, я увидела, как его лицо расплылось в той самой хищной улыбке, которую я ненавидела больше всего.
Он поднял руки, привлекая внимание, и заорал на весь зал:
— Эй, народ! Посмотрите на нашу святую Элмас! Она уже целый час пялится на Райана! А не метит ли она на место миссис Эллиот?!
Зал взорвался хохотом. Я почувствовала, как кровь прилила к лицу, как руки начали дрожать. Асти вскочила с места так резко, что её стул с грохотом отодвинулся и упал на пол.
— Заткнись, Лэнгстон! — крикнула она, подходя к нему. — Ты несёшь чушь, как всегда! Хоть бы раз придумал что-то новое!
Джейк усмехнулся. Его глаза сверкнули жестокостью, и он театрально поклонился Асти, как актёр перед публикой.
— Ой, смотрите, малышка Эллиот защищает свою подружку-мусульманку! — он развёл руками. — Хотите докажу? Эта благочестивая дамочка записалась на конкурс в дом моды Эллиотов. В дом её дорогого Райана. Она думает, что сможет подобраться к нему через его семью!
Я медленно встала из-за стола. Я заставила себя подойти к Асти. Я встала рядом с ней, плечом к плечу.
— Ну и что? — сказала я. Мой голос звучал ровно, хотя внутри всё тряслось от злости. — Я имею право участвовать в конкурсе. Это открытый конкурс. Или ты боишься, что я выиграю?
Джейк рассмеялся, но в его смехе я услышала нотки неуверенности.
— Ты? Выиграешь? В доме моды, который принадлежит семье Эллиотов? — он приблизился ко мне, нависая. — Смешно. Ты даже не знаешь, что такое настоящий стиль. Ты просто... — он помедлил, подбирая слово, — ...тряпка с тряпкой на голове.
Я почувствовала, как внутри поднимается волна гнева. Я сжала кулаки.
— Джейк, ты перешёл черту, — произнесла я тихо, но так, чтобы он услышал. — Ты ничего не знаешь о моей вере, о моей культуре, о моих мечтах. Ты просто трус, который боится, что я могу быть лучше тебя.
Джейк опешил от моей смелости. Его лицо перекосилось, и он потерял контроль. Он с силой толкнул Асти, которая стояла рядом, и она упала на пол, ударившись локтем о кафель.
— Не трогай её! — крикнула я, бросаясь к подруге.
— Или что? — Джейк наклонился ко мне, его лицо было в сантиметре от моего. — Что ты сделаешь? Помолишься? Или, может, твой Бог защитит тебя?
Я сжала зубы, чувствуя, как слёзы душат меня. Но я не дала им пролиться. Я опустилась на колени рядом с Асти, помогая ей встать. Вся столовая затаила дыхание, ожидая продолжения спектакля.
И в этот момент раздался голос. Холодный, чёткий, как лезвие.
— Джейкоб Лэнгстон.
Все повернулись. Райан медленно поднялся из-за своего стола. Он шёл через столовую, и каждый его шаг звучал, как отсчёт до взрыва. В зале стало тихо — так тихо, что было слышно, как за окном шумит дождь. Райан подошёл к Джейку и остановился прямо перед ним, нависая, как гора. В его серо-чёрных глазах не было пустоты. Только холод. И ярость.
— Я сказал, — произнёс Райан ровно, но под этим спокойствием чувствовалась дрожь сдерживаемой силы, — замолчи.
Джейк открыл рот, чтобы что-то сказать, но Райан подошёл ещё ближе — почти вплотную.
— Ты ударил мою племянницу, — продолжил он, и каждое слово звучало как удар хлыста. — Как ты посмел? Я тоже могу заявить, что ты влюблён в нашу уборщицу Карину. Она старше тебя на двадцать лет, и, кажется, даже не знает, что ты существуешь.
По залу прокатилась волна смеха. На этот раз — над Джейком. Я видела, как его лицо побагровело, как свело скулы от гнева. Он шагнул к Райану, сжав кулаки, но Райан даже не шелохнулся. Он просто стоял и смотрел на Джейка сверху вниз, и в этом взгляде была такая сила, что Джейк попятился.
Я не стала ждать продолжения. Я потянула Асти за руку.
— Пошли отсюда, — прошептала я. — Сейчас начнётся драка. Я не хочу на это смотреть.
Мы выскользнули из столовой, и за нашей спиной уже нарастал гул голосов, крики, звон посуды. Драка. Я не ошиблась.
Мы выбежали в пустой коридор, и я прислонилась спиной к холодной стене, закрыв глаза. Я дышала глубоко, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце. Пальцы всё ещё болели, в груди что-то сжималось, но я была цела. Я не сломалась.
— С тобой всё хорошо? — голос Асти был взволнованным, она сжимала мою руку.
Я открыла глаза. Посмотрела на неё — на её взволнованное лицо, растрёпанные волосы, испуганные глаза. И улыбнулась. Не фальшиво, не через силу. А по-настоящему, от сердца. Потому что я поняла: Я цела. Я не сломалась. И это была самая главная победа.
— Альхамдулиллах, — выдохнула я. — Со мной всё хорошо.
Асти удивлённо моргнула, но не стала расспрашивать. Она просто улыбнулась в ответ и потянула меня в другую сторону — подальше от шума, туда, где было тихо.
Но я продолжала думать о Райане. Он мог промолчать, как делал всегда. Он мог остаться в стороне, как делал всегда. Но он поднялся. Он заступился. И пусть это была защита Асти, а не меня, я чувствовала: что-то в нём есть. Или, может быть, я просто научилась видеть то, что скрыто за маской.
Он не такой, каким хочет казаться. Я знала это с той самой минуты, когда он спросил меня о дуа. Может быть, я ошибалась все эти годы. Может быть, он ненавидел не меня.
•••
После уроков я решила не задерживаться в художественной мастерской, как делала обычно. Сегодняшний день был слишком тяжёлым — он выжал меня досуха, оставив вместо привычного спокойствия только тупую усталость и пульсирующую боль в пальцах, которые всё ещё напоминали о встрече с Джейком. Мне хотелось домой. В тишину. Туда, где пахнет мамой и безопасностью.
Я вышла из школы раньше обычного. Дождь уже закончился, и Париж блестел мокрыми мостовыми под вечерним солнцем, которое пробивалось сквозь рваные облака. Город словно выдохнул после долгого плача. Я шла по мокрым улицам, вдыхая свежий, влажный воздух — он пах мокрым асфальтом и чем-то сладким, как сама весна.
Дома было тихо. Тёплый свет пробивался сквозь шторы, и я почувствовала, как напряжение начинает отпускать. Здесь, в этой маленьком доме, я была в безопасности. Никто не смотрел на мой платок с презрением, никто не шептал за спиной. Здесь я была просто Айлин — дочь и та, кто любит шить и мечтать.
Я сняла пальто, разулась и прошла в комнату на верх. Моя комната, моя мастерская, мой мир - всё это было здесь. Я постояла у окна, глядя на парижские крыши, и почувствовала, как внутри просыпается что-то тёплое. Желание сделать что-то для мамы. Сказать ей спасибо за всё, что она для меня делает. И для этого не нужны слова.
Я решила приготовить ужин.
Это было не просто — в готовке я не сильна. Но макароны по-флотски — это то, что у меня получалось (наверное). Просто, сытно, по-домашнему. Я прошла на кухню и достала кастрюлю, поставила воду на огонь и занялась мясом. Пока я стояла у плиты, я размышляла о конкурсе. О том, как скажу маме. О том, как она отреагирует.
Я знала её. Она будет беспокоиться — это неизбежно. Она всегда переживает за меня, за каждый мой шаг, за каждую мою мечту. Она боится, что меня обидят, что я не справлюсь, что мир будет слишком жестоким ко мне. Но я знала и другое: она поддержит меня. Она всегда поддерживает. Даже когда боится. Даже когда у неё нет сил. Она найдёт в себе силы ради меня.
Я нарезала лук, обжарила его до золотистого цвета, добавила мясо. Запах разлился по кухне — тёплый, уютный, почти как в детстве. Я закрыла глаза на мгновение, вдыхая этот запах, и почувствовала, как внутри становится спокойнее. Я шепнула: «Бисмиллях». Сделать даже простое дело с именем Аллаха — и оно становится поклонением. Этому я тоже научилась у мамы.
В этот момент я услышала звук открывающейся двери. Я вытерла руки о фартук и вышла в прихожую, на ходу надевая платок, хотя мама уже тысячу раз видела меня без него.
— Ассаляму алейкум, мам.— я встретила её с широкой улыбкой, которая, как мне казалось, могла осветить весь коридор. Она выглядела уставшей — под глазами залегли тени, плечи опущены. Но когда она увидела меня, её лицо осветилось улыбкой.
— Ваалейкум ассалям, милая, — она сняла пальто и повесила его на крючок, затем обняла меня, и я почувствовала знакомый запах — ткань, улица, немного духов. — Как прошёл день?
— Нормально, — ответила я, уклоняясь от подробностей. — Я приготовила ужин. Пойдём.
— Ты? Ужин? — мама приподняла бровь с таким выражением, будто я сказала, что выиграла в лотерею. — Я должна это увидеть.
— Перестань, — засмеялась я, беря её за руку и ведя на кухню. — Всё просто, но вкусно. Обещаю.
Она села за стол, а я налила ей чай. Пар поднимался над чашками, и в воздухе витал аромат мяты и свежего хлеба, который я успела купить по дороге домой. Уютный, тёплый вечер. На столе уже стояли тарелки с макаронами, нарезанный салат и мой любимый айран, который я купила вчера.
— Бисмиллях, — сказала мама, и я повторила за ней. Она попробовала макароны, и на её лице появилось то выражение, которое я ждала. — Вкусно, дочка. Правда вкусно. Ты научилась готовить?
— Немного, — я засмеялась, чувствуя, как гордость разливается в груди. — Я старалась.
Мы ели в тишине, но это была хорошая тишина — та, в которой не нужно говорить, чтобы чувствовать себя рядом. И я поняла, что настал момент.
— Мам, — начала я осторожно, откладывая вилку. — У меня есть кое-что, что я хочу тебе сказать.
Она подняла на меня глаза. В них я увидела и любопытство, и лёгкую тревогу, как будто она уже знала, что я скажу что-то важное.
— Я слушаю, дочка.
Я взяла её руку в свою. Её ладонь была тёплой, чуть шершавой от работы. Я сжала её, набираясь смелости.
— Я решила участвовать в конкурсе «Молодой дизайнер Парижа», — сказала я, стараясь говорить ровно, хотя сердце билось чаще обычного. — Его организует дом моды Эллиотов. Тот самый, о котором я тебе рассказывала.
Мама замерла на мгновение. Я видела, как в её голове проносится калейдоскоп мыслей — радость, беспокойство, страх за меня. Она отпустила мою руку и откинулась на спинку стула.
— Это семья Астории? — спросила она, и я кивнула. — И тех мальчиков, которые...
— Да, мам, — я перебила её, прежде чем она успела произнести имена — Но я уже взрослая. Я справлюсь. Ты же знаешь, я никогда не позволяла им сломать меня.
Мама покачала головой, и я увидела в её глазах смесь гордости и беспокойства. Она провела рукой по лицу, как делала всегда, когда что-то её тревожило.
— Айлин, я знаю, как ты талантлива, — сказала она тихо. — Я видела твои эскизы. Но те люди... они жестоки. Они не любят таких, как мы. Ты ведь знаешь, что они могут сделать всё, чтобы ты проиграла.
— Знаю, — ответила я твёрдо. — Но я не могу позволить им украсть у меня мечту. Если я откажусь от конкурса, значит, они выиграли. А я не хочу, чтобы они выиграли.
Мама смотрела на меня долго. Я видела, как в её глазах борются страх и гордость. Потом она улыбнулась, и в этой улыбке было всё — и тревога, и вера, и безграничная любовь.
— Если ты так уверена, — наконец сказала она. — Попытайся. Ты у меня талантливая. И если это твой путь — значит, Аллах покажет его тебе.
— Ин ша Аллах, — прошептала я, и мы одновременно улыбнулись. Это было наше обещание.
— Только обещай мне одну вещь, — добавила мама, беря меня за руку. — Что бы ни случилось — победа, поражение, чьи-то злые слова — ты не потеряешь себя. Ты останешься той Айлин, которую я вырастила. Верующей, сильной, доброй.
— Обещаю, — сказала я, и мои глаза заблестели. — Ради тебя. И ради Аллаха.
— Тогда я с тобой, — мама обняла меня, и в этом объятии было столько тепла, что я почувствовала, как все тревоги отступают. — Иди за своей мечтой, дочка. Я всегда буду рядом.
•••
Оставшийся вечер мы провели вместе.
Мы смотрели фильм — старую французскую комедию, которая шла по телевизору. Мы смеялись, обсуждали глупые моменты, и я чувствовала, как уходит тяжесть дня. Мама сидела рядом, укрывшись пледом, и иногда клала голову мне на плечо. Я вдыхала её запах и понимала, что это и есть счастье — быть рядом с теми, кто любит тебя. Просто быть.
После фильма я убрала со стола, вымыла посуду и стояла у окна на кухне, глядя на парижские огни. Дождь снова начинался — мелкий, почти незаметный. Я смотрела на капли, которые стекали по стеклу, и думала о том, как много всего произошло за этот день. Школьный коридор, шкафчик, боль в пальцах, Асти, Райан, Джейк. А теперь — тёплый вечер с мамой и её поддержка.
Я чувствовала, что внутри меня растёт что-то новое. Что-то, что было сильнее страха. Наверное, это была надежда.
Я закрыла глаза и прошептала в тишину:
— Аллах, дай мне силы не сдаваться. Дай мне терпения. И если Райан... — я запнулась, не зная, что сказать. — Если у него есть свет внутри, помоги ему найти путь.
Я не знала, почему я молилась за него. Может быть, потому что он был тем, кто спрашивал про дуа. Может быть, потому что в его глазах я видела что-то, что он сам не хотел видеть. Может быть, потому что я верила: Аллах не создаёт людей пустыми. Каждый — с искрой. Просто не каждый её зажигает.
Я улыбнулась, открыла глаза и посмотрела на ночной Париж, который снова плакал за окном. И в этом плаче я слышала обещание.
— Ин ша Аллах, — прошептала я. — Если Аллах захочет, всё будет хорошо. А если нет — значит, Он знает лучше.
Я подошла к своей комнате, заглянула в угол, где лежал Коран. Мне захотелось прочитать что-то на ночь, успокоить душу после этого долгого дня. Я открыла его на суре «Ад-Духа» — той, которую любила за её свет:
«Клянусь утром, клянусь ночью, когда она темнеет! Не оставил тебя твой Господь и не возненавидел...»
Я закрыла глаза, чувствуя, как слова Корана окутывают меня, как тёплый свет. Я улыбнулась сама себе и легла спать, зная, что завтра будет новый день. И в нём будет новый шанс.
•••