Серебряная бабочка

На маленькой кухоньке поместились три живых существа: две девушки и один кот. Цицерон с удовольствием поглощал свинину, макароны с маслом, по идее предназначенные людям. Юн-Тай же приготовила две порции и для себя и своей гостьи, которая с жутким аппетитом накинулась на еду.

Пак глядела на неё со своей стороны стола, держа в руках красную кружку с эмблемой библиотеки, в которой работала. Лалиса, видно, умывалась в ванной — к широкому лбу, как засохшие корешки, прилипли прядки челки. Почему-то Юн-Тай это тронуло и она улыбнулась, наблюдая за девушкой.

— Ну что, может, расскажешь о себе что-нибудь? — спросила Пак как бы невзначай.

Парбари достала бумажную салфетку и стерла масло с пухлых, разбитых губ. Девушка пару раз моргнула, видимо, собираясь с мыслями, и ответила:

— На самом деле меня зовут Лалиса Манобан, если тебе так интересно. Я не совсем кореянка. Точнее вообще иностранка.

Юн-Тай кивнула, слушая девушку.

— Хм-м... Значит, иностранка.

— Да, — без всяких эмоций кивнула Лалиса, взяв в руки кружку с чаем.

— Как ты оказалась в Ульсане?

— Когда туристический самолет, на котором я летела в 2010-ом, пролетал мимо Ульсана, я случайно пошла за стюардессой и выпала из люка. Бац! И я В Корее!

Юн-Тай поставила кружку на стол, изогнув бровь.

— Да шучу. Ты чего? В школе, кто из нас не учился: я или ты? — хмыкнула Парбари.

— О'кей, а если правда?

Лалиса нахмурилась, скосив взгляд на кружку в своих руках. Она прочистила горло и начала рассказывать:

— Когда мне было четыре года, мои родители мигрировали из Бангкока в Корею, точнее в Ульсан. Там у них свои были причины на это, да и мне в те годы было плевать, где жить. Сама понимаешь, всего четыре года. С нами была бабушка. Пока родители работали, она следила за мной. Славная женщина была, — девушка слабо улыбнулась. — Наступил 2002-ой год. Год, когда моей жизни пришёл конец...

Юн-Тай с интересом и любопытством слушала Лалису. До чужих дел она была жутким охотником. Но прежде чем осуждать подобное любопытство, вспомните, до чего бесцельна бывает собственная жизнь, когда вокруг нет ничего, что могло бы занять наш праздный ум. Поэтому, лишаясь интереса собственной судьбы, мы ищем это в других.

Лалиса громко сглотнула и продолжила, доверяя своей новой знакомой:

—  В 2002-ом году произошла авиакатастрофа Боинга 767 в Пусане. Это случилось в понедельник... Пятнадцатого апреля, — девушка прищурилась, видимо, удерживая боль внутри себя. — Авиалайнер, на котором летели мои родители, выполнял пассажирский рейс Пекин — Пусан. В Пекин они летали на отдых... Меня оставили с бабушкой, к счастью, наверное. Тогда, при заходе на посадку авиалайнер врезался в горы Дотдае и разрушился. На борту было 155 человек. 129 человек погибли. Мои родители тоже... 37 человек выжило тогда.

— Лалиса, мне... Очень жаль, правда. Но как же твоя бабушка? — поджала губы Юн-Тай.

— Через пару лет, когда мне исполнилось одиннадцать лет, она умерла. Это настолько ужасное чувство, когда ты остаешься один. Я до сих пор этого не понимала. Это даже не больно. Нет. Это схоже лишь со смертью. Ты, вроде бы, жив физически, но внутри ты мертв. Я даже тогда не плакала. Понимала, что это плохо, но ничего сделать не могла. Меня забрали в детский дом, который находился в самом стремном районе Ульсана, — мрачно проговорила Манобан. — Да, я сбегала оттуда, потому что не было места хуже, чем это.

— Как у Диккенса... — заметила Юн-Тай.

— Ага, там маленьких Твистов было больше, чем ты думаешь. Была там одна девчонка, с которой я подружилась. Она постоянно таскала книги из нашей библиотеки. Наверное, благодаря ей я поняла — что книги могут послужить не просто пищей для ума, но и для заполнения внутри себя. Отстойно, должно быть, слушать мою сопливую историю?

Пак покачала головой.

— Ты ведь осталась сиротой, то есть совсем одна... — выдохнула Юн-Тай, словно сама мысленно пережила то время из жизни Лалисы.

— Там были дети, для которых слово «сирота» ровно ничего не означало, — пожала плечами девушка и Пак вопросительно посмотрела на неё. — Ну знаешь, можно ли сожалеть о том, чего никогда не знал? Некоторым, тех кого отдали в детский дом сразу после рождения не довелось даже отдаленно испытать радости так называемой семейной жизни. Все их детство — это старый линолеум в телевизионном зале, грязная столовая и дворы, заросшие сорняком среди других таких же серых домов. Мне никогда не было жаль себя. Ведь у меня всегда было другое представление о детстве, семье.

Юн-Тай задумалась, долгое время молча наблюдая за девушкой.

— Ла-адно, ты скажи, когда тебя начнет тошнить? Тогда мы с котом свалим отсюда и ты можешь вдоволь извергнуться от моего рассказа, — хмыкнула Парбари.

— Обязательно, — улыбнулась Юн-Тай, глянув на кота.

— В свои пятнадцать лет я в первый раз узнала, что такое грабеж. Это не так плохо, если честно. У меня и приводы были в местный участок, где один из полицейских, тот ещё козёл, и прозвал меня Парбари. Просто крикнул: «ты — мелкая дворняжка!» Это услышали другие и начали так звать.

— Но ты же сказала, что не помнишь...

На это Лалиса ничего не ответила, продолжив рассказ:

— Кроме той девчонки, которая чуть позже сбежала оттуда, я подружилась ещё с одной. Она была на три года младше меня. Такая смышленная, классная девчонка. Открытая, умная. Я буквально полюбила эту девчонку. Нашла в ней себя. Но перед тем, как сбежать из этого приюта, я узнала, что её удочерили. Единственная радость, подумала я. После побега я больше не возвращалась в детский дом.

— Тебя не искали?

— Нет. Там было одно правило: «ребенок сбежал — навсегда пропал». Во всех смыслах слова пропал. На улицах ведь не мало проклятых маньяков. Хороших то мало, вот, как ты например, — склонив голову набок, сказала Лалиса.

— И не надоела тебе такая жизнь? Вот сейчас? — непонимающе спросила Юн-Тай.

— Не-а... Жизнь ниче так себе, — вяло протянула Манобан, покрутив в руках вружку. — Хочешь кое-что тебе скажу? Пару слов, которые тоже Холмс сказал.

Пак молча кивнула.

— «Запасись верой и следуй до конца навстречу неизвестности». Эти слова принадлежат Оливеру Венделлу Холмсу. Считай, тоже Холмс, — хмыкнула Лалиса. —Так что, вера у меня есть. Я иду навстречу неизвестному. Вот такая у меня жизнь...

Пак задумчиво разглядывала остатки зеленого чая в кружке, думая над сказанным этой странной девушкой. Лалиса Манобан — удивительный случай. Исключение из мира сего.

— Послушай, только без обид, хорошо? Ты реально думаешь, что вот эти стариканы из детективного мира заменят тебе реальный? — спросила Лалиса и Пак с грустью улыбнулась. — Никогда не задумывалась над тем, что такая, как ты, могла и в космос полететь?

— Какая такая? Отвратительно толстая? Помешанная на тех ребятах, которые бы посмеялись надо мной, да? — взглянула на неё Пак.

Слабое место есть у каждого из нас. Некоторые просто смотрят на человека, как сканеры, и определяют что именно болит внутри. Вы когда-нибудь думали, что один такой человек, абсолютно незнакомый, странный, может узнать то, что сидит внутри вас? Один взгляд — ваш секрет. На самом деле, таких людей достаточно мало, поэтому не бойтесь. Ваш секрет останется с вами. Хотя, знаете, ищите таких людей, правда.

Лалиса внимательно глядела на свою соседку. На её слегка выгорелые от краски волосы, полные щеки, прикрытые глаза, за которыми она хотела спрятать слезы. Девушка прокашлялась и поставила кружку на стол.

— Слышь, чокнутая Юн-Тай, — хмыкнула Манобан, — а причем здесь это, а?

— Все построенно на этом, Лалиса. В людях заложена одна и та же функция. Они находят то, что получше. Как на богатом руднике в каких-нибудь горах.

Парбари поджала губы, глянув в окно, и снова обернулась к Пак, хлопнув ладонью по столу:

— Никогда не думала, что рудники — плохой пример? Они пройдут мимо грязного камня, так и не узнав, что внутри драгоценный камень, — Лалиса улыбнулась, когда Пак подняла свой взгляд к ней. — Забей на хренов народ.

— Забить на народ, — повторила про себя Пак.

Девушки замолчали, обратив свои взгляды к рыжему коту, который умывался после плотного ужина.

— Так странно, — выдохнула Пак, — такое чувство, будто мы с тобой давно знакомы. Бывает же такое...

— Ещё как бывает, поверь мне, — кивнула Лалиса.