Тайна разбитого. Мой лунный рыцарь

«Души не исчезают бесследно — они оставляют следы, иногда в самых неожиданных местах»

Рамина Эдиева

«Души не исчезают бесследно — они оставляют следы, иногда в самых неожиданных местах»

Рамина Эдиева

Адам позвал нас куда то, и мы послушно последовали за ним. Может, он не хотел, чтобы я видела этот момент, ведь на самом деле переносить его было крайне сложно. Я все еще ощущала дрожь в руках, а в груди клубилось странное чувство: смесь тревоги, надежды и какой то детской веры в чудо.
Мы шли по тропинке, усыпанной опавшими листьями, между старыми деревьями. Воздух был свежим, с легкой горчинкой осени, и где то вдалеке звучало пение птиц. Анюта шла рядом, молча, сжимая мою руку, ее поддержка была тихой, но ощутимой.
И вдруг…
Среди деревьев я увидела Дэвида. Он стоял у своей ярко желтой «ламборгини», слегка улыбался и был явно будоражен происходящим. Его глаза блестели, а на лице читалась решимость, которой раньше я не видела.
Что это значит?
— Идемте, — махнул он рукой, указывая на машину — Пора заканчивать эту игру.
— Подожди, а как же свадьба? Там Лали и…
— А какая разница? Думаю, если жениха не будет, то никто и не заметит, там все равно никого не волнует мое мнение.
Я пожала плечами и, последовав примеру Адама села в машину. Я до последнего не понимала, куда мы направляемся. Я смотрела в окно, наблюдая, как мелькают городские улицы, сменяясь более тихими районами, пока, наконец, машина не остановилась у мечети.
Ее белые стены мягко светились в лучах вечернего солнца, а купол отливал серебром. Вокруг было тихо, лишь где то рядом щебетали птицы.
— Что происходит? — наконец не выдержала я, когда Дэвид заглушил двигатель.
Он обернулся назад и посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде было что то новое, твердое, уверенное, но в то же время полное надежды.
— Если перед тобой поставили бы выбор: выйти за меня, жить в бедности, но счастливо, — ты бы согласилась?
— А как же Лали, твои родители? — мой голос дрогнул.
— Представь, что всего этого нет. Только ты и я. Я взглянула на Адама, он одобрительно кивнул, а Аня улыбнулась и чуть заметно подмигнула.
— Тогда… да, я бы согласилась, — прошептала я, чувствуя, как сердце забилось быстрее.
Дэвид открыл дверь машины, но мы продолжали сидеть, не понимая, что происходит дальше. Он облокотился на крышу автомобиля, глядя на нас с какой то почти мальчишеской радостью.
— Боюсь, без невесты ничего не получится.
— Невесты? — переспросила я, до сих пор не веря в происходящее.
Мы вышли из машины и направились к мечети. Я до сих пор ничего не понимала. Все казалось сном, нереальным и волшебным одновременно.  Неужели он собирается жениться на мне? Я поспешно направилась к Дэвиду и пробормотала.
— Стой, а мама? Я должна спросить у нее…
Едва ли я успела продолжить, как мы оказались внутри мечети, и запах ладана ударил в нос. Передо мной стояла мама, на ее глазах проступали слезы счастья. Рядом находился мой отец. Оба были собраны и наряжены, в костюмах  и нарядных платьях. Я еще раз взглянула на Дэвида, и он произнес тихо, так что услышала только я.
— Я не сделал бы этого, не взяв у них благословения.
Я улыбнулась краем губ. То есть они согласились? Затем взор перескочил на Адама. Этот аферист во всю улыбался. Вот гад, он все знал с самого начала! Вся сложившаяся ситуация вызывает во мне лишь искренний смех.
— То есть вы все знали?
— Я нет — пробормотала Анюта, оглядываясь по сторонам и согнув руку в локте, показывая, что не при делах.
Я усмехаюсь от ее реакции, а затем смотрю на маму.
— Конечно, знали, иначе я не заставляла бы тебя одеть именно белое платье.
Надо же! Но признаюсь честно, мне стало гораздо легче с этой минуты. Мама рядом, да и к тому все согласны. У входа нас уже ждал имам, спокойный, с доброй улыбкой и теплым взглядом.
Мы вошли внутрь. Просторное помещение с мягкими коврами, приглушенным светом и запахом мускуса. Нас уже ждал имам. Мы сели на ковре: я напротив Дэвида, мама по правую сторону, папа по левую, рядом Аня и Адам.
Имам начал говорить его голос звучал ровно и спокойно:
— «О люди, бойтесь Господа вашего, Который сотворил вас из одной души [из одного начала] и из нее ей пару [человеческий род пошел, по воле Всевышнего, начиная с сотворения Адама и Евы]. И от них (Адама и Евы) рассеял Он [по земле] много мужчин и женщин» (см. Св. Коран, 4:1).
«Выдавайте замуж незамужних женщин и жените неженатых мужчин, готовых [морально, духовно, психологически, физически и материально] к браку» (см. Св. Коран, 24:32).
— А теперь пусть жених произнесет шахаду.
Я замерла на мгновение. В голове пронеслось: «Мусульманка и атеист ведь не могут пожениться…» Но прежде чем я успела озвучить эти мысли, Дэвид повернулся к имаму и произнес, четко, уверенно, без колебаний:
— Ашха‌ду алля‌ иля‌ха илля-Лла‌х, ва ашха‌ду а‌нна Муха‌ммадан ‘абдуху‌ ва расу‌люх
Мое сердце пропустило удар. Он принял ислам? Внутри все затрепетало, а на глазах выступили слезы на этот раз не от боли, а от счастья.
— Согласны ли вы стать мужем и женой друг друга?
Голос имама звучал ровно и торжественно, эхом отдаваясь под сводами мечети. В этот миг время словно замерло: даже птицы за стенами перестали петь, а легкий ветерок, игравший занавесками у окон, затих. Все присутствующие затаили дыхание — даже Анюта перестала тихонько всхлипывать и с замиранием сердца смотрела на нас.
— Согласен, — произнес Дэвид без задумки.
Его голос прозвучал твердо, без тени сомнения. Он не отводил взгляда от моих глаз, в его зрачках плясали золотистые искры, а на губах дрожала едва заметная улыбка. Пальцы, сжимавшие мою руку, слегка сжались в ободряющем жесте. Я почувствовала, как по коже побежали мурашки: в этом коротком слове было столько смысла — обещание, клятва, начало чего то нового.
Я на мгновение закрыла глаза, сделала глубокий вдох, наполняя легкие ароматом благовоний и едва уловимым запахом свежих цветов, расставленных у михраба. Смотрю на маму, она еле сдерживает слезы. Не удивительно, ведь не каждый день выдаешь дочку замуж. Когда я вновь посмотрела на Дэвида, мир вокруг стал ярче, четче, будто кто то снял с него пыльную завесу.
— Согласна, — отвечаю я.
Мой голос прозвучал тише, чем у Дэвида, но не менее уверенно. В нем слышалась и радость, и легкая дрожь волнения, и безграничная вера в то, что мы делаем правильный выбор. Я заметила, как у Анюты снова заблестели глаза, а Адам незаметно вытер уголок глаза тыльной стороной ладони.
Дэвид улыбнулся шире по настоящему, искренне, так, как я никогда раньше не видела. Его глаза лучились теплом, а в уголках появились милые морщинки. 
Имам кивнул с одобрением, его строгие черты смягчились в доброй улыбке.
— Махрам невесты можете говорить.
Я взглянула на отца. Зеленые глаза блестели, словно он хотел заплакать. Это было странное чувство, ибо мы знаем друг друга пару дней. Он посмотрел на Дэвида и стал говорить, словно не впервые находиться на таких мероприятиях:
— Я выдал за тебя свою дочь Рамину.
Дэвид посмотрел на него вопросительно. Да, я и сама не знала, как проводиться никях. Не удивительно ведь? Я не разу не была  на таких мероприятиях.
— Ты должен сказать я принимаю брак твоей дочери Рамины.
— Я принимаю брак твоей дочери Рамины — уверенно произнес он.
— Покажите подарок невесты.
Я затихла. Точно, махр, наверняка он не знал об этом. Я уже хотела сказать, что не просила ничего на махр, но Дэвид вытащил шкатулку из внутреннего кармана пиджака. Он раскрыл ее и показал мне парный кулон медальонами в виде двух лун. Одна полная, а другая острая. Полнолуние, как символ нашего знакомства. Я улыбнулась от умиления.
— Принимаете ли вы свой махр?
— Принимаю — конечно, принимаю! Трепетало все внутри, но я сдержалась.
— Свидетельствуют ли свидетели?
— Да! — в один голос сказали все.
Затем мы подписали бумагу о никахе простые строки на арабском и русском языках.
— Да скрепляет ваш союз Всевышний, — произнес он. — Пусть ваша любовь будет крепка, как горы, и светла, как утренняя звезда. Заверяю жениху оберегать свою супругу и быть милосердным в отношении с ним, а невесте поддерживать мужа и слушать в его наставлениях. Можете пожать руки.
Дэвид взял мою руку в свою теплую, крепкую, надежную. Мы пожали их, не отрывая взгляда, и в этот момент все стало на свои места.
В этот момент солнечный луч прорвался сквозь витражное окно, рассыпавшись на полу сотней разноцветных бликов. Они заиграли на наших руках, словно благословляя союз, — и мне показалось, что сама вселенная шепчет нам: «Да. Да. Да».
Анюта не выдержала и всхлипнула вслух, тут же прикрыв рот ладошкой. Отец громко шмыгнул носом и, не стесняясь, вытер глаза. Кто то из присутствовавших в мечети зааплодировал, сначала робко, затем все увереннее, и вскоре нас окружили радостные голоса, поздравления, теплые объятия. Я поднялась и подошла к маме. Она крепко обняла меня и прошептала на ухо, пока остальные поздравляли отца:
— Теперь у тебя есть муж, но если вдруг что без задумки возвращайся домой — она до сих пор не верит в успех этого брака и это расстраивает.
— Вдруг не будет.
— Ин ша Аллах — протягивает она, и я вижу в ее глазах печаль, словно вспоминает свой печальный опыт.
Я быстро чмокаю ее, и обнимаю еще сильнее.
Я повернулась к Дэвиду, и он улыбнулся по настоящему, широко, так, как я никогда раньше не видела. В этот момент я поняла: все, что было до этого ложь, давление, страх осталось позади.
Впереди нас ждало что то новое. Настоящее. Наше.

***

Особняк семьи Крысалоновых

Олег, с грохотом открыл входную дверь и громко крикнул:
— Дочка, я дома! Я купил твой любимый наполеон!
Он скинул с себя тяжелый пиджак, поввесил ее на вешалку, та едва не опрокинулась, глухо стукнув о стену. Аромат свежей выпечки из кондитерской через дорогу все еще витал в воздухе. Сладкий, маслянистый запах слоеного теста и заварного крема будто материализовался в пространстве, создавая нелепое, противоестественное сочетание с тем, что ждало его впереди. Этот запах, обычно вызывавший у Олега теплую улыбку, теперь казался издевательским словно насмешка судьбы.
Он прошел в зал, машинально поправляя запонки на манжетах, привычка, выработанная годами. В прихожей на полу валялись какие то бумаги, которых раньше здесь не было. А половица у двери противно скрипнула под ногой, звук прозвучал слишком громко, слишком резко в этой неестественной глуши.
Тишина стояла густая, давящая такая, что, казалось, ее можно потрогать руками. Не было привычного звона посуды из кухни, не слышалось тиканья старинных часов в углу, не доносилась музыка из комнаты Лали. Даже уличный шум, обычно пробивавшийся сквозь двойные стеклопакеты, будто отключили. Город за окном замер, затаил дыхание.
После сорванной свадьбы Лали не выходила из комнаты. Она пролила не мало слез и почти ничего не ела. Он понимал дочку и был до ужаса зол на пропавшего Дэвида.
Олег замер на пороге. Взгляд скользнул вверх, и кровь отхлынула от лица так резко, что в ушах зазвенело, а перед глазами поплыли темные пятна. Лали висела под потолком, подвешенная на толстой веревке, привязанной к люстре. Ее тело слегка покачивалось от сквозняка, который проникал откуда то сбоку, шевеля края занавесок.
Время будто остановилось. Мир сузился до этой жуткой картины: бледное, почти восковое лицо дочери, ее безжизненно опущенные руки, туфли, все еще аккуратно стоящие под ногами… Детали врезались в сознание с болезненной четкостью. Выбившаяся прядь медовых волос, прилипшая к щеке, складки платья, застывшие в неестественном положении, слабый отблеск света на хрустальных подвесках люстры.
— Нет… — прошептал он, и голос прозвучал чужим, хриплым, будто принадлежал кому то другому. Горло сдавило спазмом, в груди что то оборвалось, и тут же голос сорвался на крик: — Лали! НЕТ!
Он бросился к дочери, дрожащими руками пытаясь ослабить узел. Пальцы скользили по грубой веревке. Она казалась нереально толстой и жесткой, будто специально созданной для такого кошмара. Олег дергал ее, пытался развязать, но узел не поддавался. Руки не слушались, дрожали так сильно, что он едва мог сжать пальцы.
Дыхание сбивалось, прерывалось судорожными всхлипами. В груди разрасталась пустота, которую ничем не заполнить, огромная черная дыра, пожирающая все внутри. В голове метались обрывки мыслей: «Это неправда, это сон, сейчас я проснусь», «Может, еще можно спасти?», «Почему? Почему именно сейчас, когда я принес ее любимый торт?..»
Аромат наполеона теперь казался ядовитым приторно сладкий, он смешивался с каким то металлическим привкусом во рту. Олег почувствовал, как к горлу подступает тошнота, а в глазах темнеет. Он все еще тянул за веревку, будто надеялся каким то чудом вернуть время назад, отменить то, что уже произошло.
По щекам покатились слезы горячие, бессильные. Они капали на паркет, оставляя темные пятна рядом с упавшей коробкой из под торта, которая так и осталась стоять у порога, нелепо напоминая о каких то нормальных, счастливых минутах, которые теперь казались чужой жизнью.
— Лали… доченька… — голос Олега сорвался, превратился в хриплый шепот. — Прости меня… Прости, что не успел…
Он опустился на колени, обхватил голову руками, и весь мир вокруг потерял краски, звуки и смысл. Остались только тишина, запах сладкого крема и безмолвный укор неподвижной фигуры под потолком.
Через час дом Крысалоновых оцепили полицейские. У ворот уже толпились журналисты с камерами, их вспышки мелькали за окнами, пробиваясь сквозь тяжелые шторы. Синие мигалки патрульных машин отбрасывали призрачные отблески на стены особняка, создавая ощущение нереальности происходящего.
Следователи в форменных куртках ходили по комнатам их тяжелые ботинки глухо стучали по паркету, нарушая гнетущую тишину. Они фотографировали, собирали улики, переговаривались короткими фразами, записывали что то в блокноты. В воздухе витал резкий запах дезинфицирующих средств, которыми криминалисты обрабатывали поверхности, и он смешивался с остатками аромата духов Лали. Легким цветочным шлейфом, еще не успевшим выветриться из комнаты.
В гостиной работали криминалисты: снимали отпечатки пальцев с дверной ручки и подоконника, осматривали веревку, записывали детали в протоколы. Один из них аккуратно упаковывал в прозрачный пакет небольшой клочок бумаги, найденный возле кресла, возможно, обрывок какого то письма. Другой замер у окна, внимательно изучая раму и подоконник, водя фонариком вдоль щелей.
— Все указывает на суицид, — произнес старший следователь, листая блокнот. Его голос звучал ровно, профессионально, без эмоций. — Предсмертной записки нет, но обстановка, обстоятельства… Все сходится. Никаких следов борьбы, посторонних отпечатков — только ее собственные. Дверь была заперта изнутри, окно закрыто.
Олег сидел в кресле у камина, обхватив голову руками. Пальцы впивались в волосы, будто пытаясь удержать рассыпающуюся реальность. Его плечи вздрагивали, но слез не было только шок и неверие, застывшие в остекленевшем взгляде. Он словно окаменел, превратившись в изваяние горя.
— Не может быть, — бормотал он, и каждое слово давалось с трудом, будто прорывалось сквозь невидимую преграду. — Она не могла… Не такая она. Лали всегда смеялась, строила планы, мечтала… Она не стала бы так просто…
Его голос дрогнул и оборвался. В памяти всплывали картинки: маленькая Лали на его плечах, смеющаяся, с бантом в волосах; подростковая ссора из за какой то ерунды; вчерашний разговор, когда она просила денег на новое платье… Воспоминания нахлынули волной, и от этого боль становилась еще острее.
Но полиция настаивала на своей версии. Следователь кивнул своим мыслям, захлопнул блокнот и отдал распоряжения:
— Оформляйте протокол. Предварительная причина — суицид.
В прессе уже появились первые заголовки: «Трагедия в семье Крысаловых: дочь известного бизнесмена покончила с собой». Новостные сайты пестрели кричащими анонсами, ленты соцсетей взорвались обсуждениями. Фотографии Лали мельтешили на экранах смартфонов и мониторов. Детские снимки, где она с мороженым в руках смеется на пляже; кадры с выпускного, где она в длинном платье стоит рядом с подругами; недавние селфи из кафе. Все это превращало личную трагедию в публичное зрелище, в товар для потребления.
Комментарии множились с пугающей скоростью:
«Бедная девочка, какая утрата…» — писали одни, отправляя эмодзи с разбитым сердцем.
«А может, это убийство? Слишком много странностей», — строчили теории заговора другие.
«Семья Крысаловых что то скрывает, я уверен», — утверждал анонимный пользователь с пустым профилем.
«Соболезную, держитесь», — писали третьи, искренне или из вежливости — не разобрать.
«Наверняка это из-за сорванной свадьбы» — а Дэвид стал всеобщим монстром оставившим невесту у алтаря.
Кто то выкладывал старые видео с Лали, кто то анализировал. а хрустальную шкатулку. Его взгляд был твердым, но в глазах читалась тревога.
— Мы не знаем всех обстоятельств. И, возможно, никогда не узнаем…
***
Дэвид пришел на похороны Лали.
Небо было свинцовым, тяжелым оно давило на плечи, словно разделяя всеобщее горе. Шел дождь, монотонный и холодный, капли стучали по черным зонтам, смешивались со слезами. Люди стояли полукругом у могилы, кутались в плащи, шепотом переговаривались, бросая осторожные взгляды на Олега.
Тот выглядел как живой труп. Лицо посерело, глаза ввалились, плечи ссутулились под тяжестью непосильной ноши. Он стоял у края могилы, сжимая в руке край мокрого платка, и смотрел прямо перед собой. Будто не видел ни дождя, ни людей, ни гроба, который вот вот должны были опустить в землю.
Рядом стояли Елена и Роберт Золотов. Они переглянулись, потом подошли к Олегу. Елена осторожно коснулась его плеча:
— Олег… соболезнуем.
Роберт молча кивнул, положил руку ему на спину. Оба выглядели ошарашенными, будто до сих пор не могли поверить, что это происходит на самом деле.
Дэвид стоял поодаль, в тени раскидистого дерева. Он надел черный плащ с поднятым воротником, низко надвинул кепку и спрятал лицо за темными очками, чтобы его не узнали. Он знал: если кто то поймет, кто он, его закидают упреками, вопросами, обвинениями. Он сжимал в кармане записку, которую написал ночью. Слова жгли пальцы, не давали покоя:
«Почему ты так поступила? Смерть не единственный выход».
Гроб медленно опустили в яму. Мужчины взялись за лопаты, начали засыпать могилу сырой, липкой землей. Звук падающих комьев казался оглушительно громким, будто отсчитывал последние секунды конца.
И тут вырвался крик.
— Стойте.
Он прорвался сквозь шум дождя, сквозь шепот соболезнований, сквозь глухое постукивание земли о крышку гроба. Голос был искажен маской, которую Дэвид натянул на лицо плотной, черной, скрывавшей черты. Никто не узнал его. Никто не понял, кто это.
Дэвид сделал шаг вперед. Не дожидаясь вопросов, не обращая внимания на окрики, он спустился в могилу прямо к гробу, пока мужчины в замешательстве замерли с лопатами в руках. На мгновение все замерло. Дождь стучал по земле, по зонтам, по плащам. Кто то ахнул. Олег медленно повернул голову, но не смог разглядеть фигуру в глубине ямы.
Дэвид присел на корточки, положил записку на крышку гроба, прижал ее ладонью. Бумага тут же промокла от дождя, чернила поплыли, но слова остались, как обвинение, как мольба, как последний немой вопрос. Он поднялся, сделал шаг назад и одним движением выпрыгнул из ямы. Никто не успел его остановить. Он развернулся и быстро пошел прочь, растворяясь в серой пелене дождя.
Олег все же успел заметить его силуэт в черном, сгорбленный, спешащий прочь. Что то в нем показалось знакомым, но мысли путались, а боль была слишком острой, чтобы сосредоточиться.
Елена вздохнула, прижала ладонь к груди:
— Кто это был?
— Не знаю, — тихо ответил Роберт, расставив руки по бокам в любимой оценивающей позе.
Дождь усилился. Люди начали расходиться, закрывая зонты. Гроб окончательно скрылся под слоем земли. А записка с вопросом, который уже никто не мог услышать, осталась там внизу, рядом с Лали, как последнее, отчаянное «почему?».
***
Дэвид и Рамина стояли на пороге, они собирались прогуляться по Питеру, как вдруг она обнаружила пропажу.
– Телефон забыла, Дэви принеси, пожалуйста, он у тебя на полке.
– Сейчас.
Зайдя в комнату Дэвид недолго думая забрал телефон и уже было хотел уходить, как вдруг резкий запах мертвечины ударил в нос. Он сморщился и стал оглядываться по сторонам, чтобы понять что протухло, но глаз зацепился за старый листок бумаги.
Забыв обо всем, он сел на кровать, и открыл записку. Она выглядела так, словно ее достали из недр земли. Надпись была сделана его подчерком. Это та самая записка, которую он положил в могилу Лали. Сердце забилось сильнее.
Как это возможно? На его глазах ее засыпало землей, но как теперь она оказалась здесь? Дэвид в ужасе прочел вслух свою запись, а затем текст на обратной стороне.
«Почему ты так поступила? Смерть не единственный выход».
«Я отомщу тебе. Еще увидимся, золотце»
На пороге появилась Рамина, она все слышала и только сейчас пазл в голове сложился. Плата за желание только начинается…

Продолжение следует…