Глава 34🩷
«Аромат чая, мягкий свет заката и плечо рядом — иногда именно из таких мелочей и складывается ощущение дома, которого раньше не было»
Рамина Эдиева
Мы приехали в квартиру. Я собирала вещи и еле могла сдержать слезы. Они подступали к горлу, обжигая изнутри, а в груди все сжималось от тревоги. Вокруг были разбросаны чемоданы, дверцы шкафов распахнуты настежь, полки опустели, и на них остались лишь следы от когда то стоявших там вещей. Пыль танцевала в лучах солнца, пробивавшихся сквозь незашторенное окно, и этот беспорядок казался отражением хаоса в моей голове.
В дверь позвонили и без задумки в пижаме, помчалась открывать. На пороге стоял Адам. Я тут же хотела ринуться с места, чтобы надеть платок. Руки сами потянулись к непокрытой голове, желая скрыть их. Мне отчаянно хотелось прикрыть волосы хоть чем нибудь: я уже была готова завернуться в плед, валявшийся на пуфике в прихожей. Лишь бы скрыть себя от этого пронзительного взгляда.
— Стой, — произнес Адам, не отводя от меня глаз, и я застыла на месте, как марионетка. Его голос звучал глухо, но властно, и в нем сквозила какая то странная, почти болезненная напряженность. — Где мама?
— Ма аам! — крикнула я и, увидев ее в дверях, невольно выдохнула с облегчением. Сердце, которое до этого билось где то в горле, медленно опустилось на свое место.
Она удивилась и с недоумением взглянула на меня, слегка приподняв брови, словно без слов говоря: «Иди и прикройся». Мама была полностью покрыта. Аккуратно завязанный платок, длинное платье, она как раз собиралась на работу. Я уже хотела уйти, поправить одежду и скрыться в комнате, как вдруг в дверях появился наш физрук — Демир Чернышев.
Вообще отлично. Просто зашибись! Пронеслось у меня в голове, и горькая усмешка чуть не сорвалась с губ.
Мама застыла, а ее глаза буквально полезли на лоб. Я никогда не видела ее такой растерянной. На мгновение она словно перестала дышать, и даже морщинки у глаз будто разгладились от шока.
— Демир?.. — прошептала она, и голос ее дрогнул.
— Марина… — отозвался он, делая шаг вперед. Его обычно уверенная осанка вдруг стала какой то сгорбленной, а взгляд виноватым.
— Вы знакомы? — кидаю я, совсем позабыв, что до сих пор стою непокрытая, в пижаме и в наполовину собранном чемодане у ног.
— Прости за все, — тихо произнес Демир, глядя маме прямо в глаза. — Я не должен был забирать его тогда… Я не видел, как тебя это угнетает. Все эти годы…
— Мама, что происходит? — мой голос прозвучал слишком громко и резко, выдавая всю бурю эмоций, клокотавшую внутри.
— Это твой отец, — тихо сказала мама, и ее губы едва шевелились, словно ей было физически больно произносить эти слова.
Вы серьезно? Что за пьеса? Они, правда, считают что я стану верить в эту ересь? Нервный смех уже подбирался к горлу. Но, взглянув на их лица, на эту смесь вины, боли и отчаяния, застывшую в глазах обоих, я опешила. Они говорили серьезно. Абсолютно серьезно. И в этот момент я вдруг остро ощутила, насколько хрупкой может быть реальность: еще два месяца назад я мечтала переехать в большой город, а сегодня мир вокруг меня рушится и перестраивается заново.
— Это Адам.
— Сынок… — мама прослезилась, и ее голос дрогнул. Она обняла его крепко крепко, прижала к себе так, будто боялась, что он снова исчезнет как много лет назад. Пальцы ее слегка подрагивали, когда она отстранилась, чтобы разглядеть его получше. Она всматривалась в черты лица, словно искала в них отголоски того мальчика, которого когда то знала. В ее глазах читалась целая буря и радость, и боль, и невысказанные упреки.
Может, кто нибудь уже объяснит, что здесь происходит? Я тут, кажется, лишняя… Горло сдавило от странного ощущения: будто я стою на краю чего то огромного и непонятного, а мир вокруг перестраивается без моего участия.
Я еще раз взглянула на Адама, на его кудрявые каштановые волосы и вспомнила того мальчугана на семейных фотографиях.… В тот момент пазл наконец сложился.
— Я никогда не прощу тебя! — голос мамы прозвучал резко, почти яростно, но в нем все равно слышалась боль.
— Я знаю. Я был слишком юн тогда, — тихо ответил Демир. Его плечи чуть опустились, а взгляд стал каким то потухшим.
— Ты бросил меня беременную и оправдываешься молодостью? — в голосе мамы зазвенела сталь, но я заметила, как дрожат ее губы.
— Вам, видно, есть, что обсудить… Может, чаю? — вмешалась я, пытаясь хоть как то разрядить обстановку. Слова прозвучали неловко, но это был единственный способ не стоять столбом.
Они побрели на кухню, а я застыла перед Адамом. В воздухе витал слабый запах пыли от разворошенных вещей, и едва уловимый аромат маминых духов. Тот, что я помнила с детства: что то цветочное, с легкой горчинкой.
— Пойдем, кудрявый белорус, — я улыбнулась, стараясь скрыть волнение, — у тебя наверняка найдется пара историй для меня.
Я затормошила его кудрявые волосы мягкие, чуть вьющиеся на концах и прошептала:
— Всегда мечтала так сделать.
Он усмехнулся и приобнял меня за плечи. От него пахло чем то свежим, похоже, морозным воздухом с улицы и чуть чуть древесными нотами одеколона.
— Кудрявый белорус? Серьезно? — его голос звучал насмешливо, но в глазах мелькнуло что то теплое.
— Да тебя все так называют!
— Ну, ты же понимаешь, что это всего лишь легенда, — он слегка наклонил голову, и солнечные лучи, пробившиеся сквозь окно, заиграли в его волосах золотистыми бликами. — Я не из Белоруссии, и фамилия у меня не Чернышев.
— Может, тебя еще и не Адам зовут?
— Нет, хоть что то у меня осталось реальным, — он подмигнул, и я вдруг почувствовала, как напряжение последних минут отступило.
Мы пошли на кухню. Я поставила чайник, тот зафырчал и зашумел, наполняя пространство знакомым домашним звуком. Аромат свежезаваренного чая начал понемногу заполнять комнату, смешиваясь с запахом старого дерева кухонного стола и чуть подгорелого печенья, которое я пыталась испечь утром.
А Демир… то есть мой новоиспеченный отец… стоял на балконе с мамой. Их голоса доносились даже через толстые стекла: они жутко скандалили. Я различала резкие интонации мамы, глухие ответы Демира, иногда паузы, в которых, казалось, висела вся тяжесть прошедших лет.
Мы с Адамом переглянулись. Я была уверена, что у него в голове пролетела та же мысль, что и у меня: «Хорошо, что они когда то разошлись». Мы одновременно выдохнули, и на мгновение между нами возникло молчаливое понимание. Представили, какими могли бы быть наши детские дни, если бы они остались вместе. С этими вспышками ссор, тяжелым молчанием, напряжением, которое висело бы в воздухе, как грозовая туча.
— Ну, рассказывай, — я повернулась к Адаму, и в этот момент чайник громко засвистел. Звук эхом отозвался в груди.
— На днях мы переезжаем обратно в Лирск, — говорю первой, глядя в окно. Я сама удивилась, как легко эти слова сорвались с губ. В голове тут же вспыхнули воспоминания: узкие улочки родного города, запах свежеиспеченного хлеба по утрам, парк.
— Мы, кстати, тоже возвращаемся в Воронеж.
— А как же Аня?
— А как же Дэвид? — в один голос кинули мы и замерли, переглянувшись.
В этом мгновении было что то почти магическое: будто наши мысли наконец нашли общий язык, а невидимая нить между нами стала чуть прочнее.
Чайник закипел, издав последний пронзительный свист, и Адам поднялся с места.
— Ладно, так уж и быть, сделаю своей единственной сестре первый в жизни чай, — он усмехнулся, но в улыбке сквозила какая то непривычная мягкость.
Хотя на самом деле, он просто перевел тему.
— Как любезно.
Он стал мешать сахар, ловко орудуя ложкой, а затем протянул чашку мне.
— Ой, я случайно добавил три ложки сахара, как и себе, — признался он, слегка смутившись.
— Люблю приторный чай, так что ты угадал, — я сделала глоток. Сладкий, почти карамельный вкус растекся по языку, и на мгновение все вокруг показалось чуть проще и понятнее.
— Ммм, в этом мы, похожи, — Адам сел напротив, обхватив свою чашку ладонями.
— Наверняка еще во многом, — я поставила чашку на блюдце. — Так что насчет Ани? Ты вообще собираешься на ней жениться?
Адам замер, взгляд его потускнел. Он посмотрел куда то вдаль, за окно, где уже начали сгущаться сумерки.
— Мы не можем быть вместе, — наконец произнес он тихо, почти беззвучно.
— Почему это?
— Потому что я бесплоден, — его голос дрогнул на последнем слове. — Я не хочу губить ее жизнь.
— И кто тебе это сказал? — я нахмурилась, не веря своим ушам.
— Анализы, — он сжал чашку так сильно, что костяшки пальцев побелели.
— И ты, правда поверил одному анализу? — я не смогла сдержать возмущения. — Что за гений поставил тебе такой диагноз? От одного обследования такие вердикты выносить нельзя. Да и к тому же, сколько пар с такими же проблемами заводили детей! Всевышнему все подвластно.
Адам молчал, опустив глаза. Я видела, как тяжело ему дается этот разговор, но не могла остановиться:
— Не хочу томить ложные надежды, — пробормотал он.
— Очень зря, — я наклонилась ближе. — Без детей тоже живут и нормально. А если так хочется, то можно взять из детдома. Семья — это не только биологическое родство, это любовь, поддержка, общие мечты…
— Ладно ладно, — он поднял руки в шутливом жесте капитуляции, но я заметила, как в его глазах мелькнуло что то новое — проблеск надежды, может быть.
— В общем, не вешай нос! — я хлопнула его по плечу. — Все еще может измениться. Главное — не закрываться от счастья.
Адам улыбнулся, на этот раз по настоящему, широко и открыто.
— Спасибо, — тихо сказал он. — Кажется, я, и правда слишком быстро опустил руки.
Мы снова замолчали, но теперь тишина была другой — легкой, почти дружеской. За окном догорал закат, окрашивая небо в теплые оттенки оранжевого и розового, а в кухне пахло чаем и свежими круассанами.
— А что насчет Дэвида? — Адам слегка наклонил голову, изучающе глядя на меня.
— А что с ним? — нарочно делаю вид, что ничего не понимаю, и отвожу взгляд к окну, где последние лучи солнца играли на стекле.
— Он еще тот гавнюк, но душа светлая, — хмыкнул Адам.
— Знаю, — улыбаюсь краем губ, понимая, что это очень хорошее описание Дэвида.
— Тогда в чем проблема? — он поставил чашку на стол, и звук легкого стука вернул меня в реальность.
— В том, что он атеист, помолвлен и через несколько дней будет жить счастливую жизнь, — я произнесла это тихо, почти шепотом, и в груди снова защемило.
— Ну, ты же знаешь, что это не то, чего он хочет? — в голосе Адама прозвучала непривычная серьезность.
— Да, но… Это не волнует его родителей, — пожимаю плечами — Они давно все решили за него. Брак по расчету, выгодный союз… Все как положено.
— Ладно, тогда найдем тебе какого нибудь порядочного парня, — бодро предложил Адам, пытаясь разрядить обстановку.
Я не представляла рядом с собой кого то другого. Ощутила, как в уголке глаз стали собираться слезы, но я пыталась сдержать их, быстро моргнув и сделав глоток остывшего чая.
— Не хотите переехать к нам в Воронеж? Дом большой. Места хватит всем.
— Ну, думаю, мама не захочет.
— Может, не в одном доме, а по соседству тогда? Рядом, но отдельно.
— Можно, — улыбаюсь еле заметно — Так мы сможем видеться чаще.
— Ну, я уже не знаю, куда чаще, — усмехнулся Адам.
— Да, раз в жизнь, пожалуй, нам хватит, — подхватила я шутку, и мы оба рассмеялись.
Смех получился легким, почти беззаботным — таким, каким не был уже давно. Я вдруг осознала, что впервые за долгое время чувствую себя не одинокой, а частью чего то большего: семьи, дружбы, поддержки.
Адам поднялся, подошел к окну и посмотрел на угасающий закат.
— Знаешь, все как то начинает складываться. Не идеально, конечно, но… в правильном направлении.
— Да, — согласилась я, вставая рядом. — В правильном.
Мы стояли плечом к плечу, наблюдая, как последние лучи солнца растворяются в вечернем небе, а в душе зарождалась робкая надежда.
Может быть, все действительно только начинается.
