Глава 2☕
«Всевышний сотворил вас парами, но не забывайте о том, что он велел не приближаться к прелюбодеянию, ибо это является мерзостью и скверным путем»
Рамина Эдиева
Я стою, застыв от ужаса. Время словно замедлило свой бег — каждый миг растягивается в вечность. В ушах звучит лишь приглушенный шепот: голоса вокруг тихие, осторожные, будто боятся разбудить чтото страшное, дремлющее в этой темной подворотне. Внутри все сжимается в ледяной комок, и этот холод пробирает до самых костей, сковывая движения, мысли, дыхание.
Жмурю глаза изо всех сил, до рези, до ярких вспышек перед внутренним взором. Кажется, если я буду держать их закрытыми достаточно долго, все это превратится в кошмар — обычный ночной ужас, который рассеется с первым лучом солнца, оставив после себя лишь смутное воспоминание. Но реальность безжалостно напоминает о себе: холодное лезвие все так же прижимается к моей шее, а чужое дыхание обжигает кожу.
— Тихо, даже не смей кричать, иначе я сразу же прикончу тебя, — его голос режет слух, словно ржавый нож.
Он звучит гдето сбоку, но я не решаюсь повернуть голову, чтобы увидеть лицо. Только ощущаю: он близко. Слишком близко.
Я чувствую его дыхание — ледяное, прерывистое, будто он сам боится того, что делает. В этот момент в кармане звенит телефон. Звук пронзительный, резкий, как удар хлыста. Мама… Перед глазами мгновенно всплывает её лицо: тревога в глазах, дрожащая улыбка, морщинки у губ, которые она всегда прячет за напускной бодростью. По щеке скатывается слеза, обжигая кожу, оставляя влажный след.
— Выключи, живо! — крик разрывает тишину, и я вздрагиваю всем телом, словно меня ударили.
Дрожащие пальцы нащупывают карман. Они будто чужие — непослушные, онемевшие. На секунду мне кажется, что я не смогу нажать на кнопку. Но вот — прикосновение к холодному металлу, лёгкое нажатие, и звонок обрывается. Тишина становится еще более гнетущей, будто сама ночь затаила дыхание.
В голове сама собой рождается молитва. Слова льются тихо, почти беззвучно, но в них — вся моя надежда. Гдето в глубине души теплится уверенность: Аллах не оставит меня. Он всегда спасал, даже когда боль казалась невыносимой, когда мир рушился, а силы иссякали. В памяти звучат мамины слова, ее мягкий, но твердый голос:
«Вся жизнь — это испытание. Прояви красивое терпение и упование на Господа своего, чтобы получить награду, не сравнимую со всем, что есть в этом мире».
— Что вам нужно? — мой голос звучит чуждо, будто принадлежит комуто другому. Он дрожит, прерывается, но я заставляю себя говорить. Тело словно окаменело, каждая мышца напряжена до предела, будто я превратилась в изваяние, которое вотвот рассыплется от легкого прикосновения.
— Ты прекрасно знаешь, чего мы хотим, — его рука впивается в мою талию, притягивая ближе. Прикосновение грубое, безжалостное, и от этого внутри все сжимается еще сильнее.
Дыхание сбивается, сердце замирает, а потом начинает биться с такой силой, что, кажется, его стук слышен на всю улицу. Я задыхаюсь от ужаса, от ощущения полной безысходности. Одно неверное движение — и все закончится. Внутри всё дрожит, мысли мечутся, как загнанные звери:
«Рамина, как ты попала в эту ситуацию? Почему не ушла раньше? Почему не предугадала? Почему не послушала внутренний голос, который шептал: „Не ходи этой дорогой“?» Я собираю всю волю в кулак. Каждый вдох даётся с трудом, но я заставляю себя говорить ровно, спокойно, хотя голос то и дело срывается:
— Хорошо, я все поняла. Но для начала отпусти нож.
— Не слушай ее, это ловушка! — раздается сзади, и я чувствую, как напряжение в воздухе становится почти осязаемым.
— Повашему, я смогу справиться с вами в одиночку? Просто жизнь мне дороже, — слова звучат тихо, но твердо.
Я стараюсь, чтобы в голосе не дрогнула ни одна нота, хотя внутри всё кричит от страха.На мгновение повисает тишина. Она давит, душит, но в ней есть чтото новое — неуверенность. Его хватка ослабевает. Он продолжает держать меня за локоть, но нож убирает в карман. Я едва могу поверить, что это происходит на самом деле.
Тут я встречаюсь с взглядом захватчика. Холодный, мерзкий. А лицо прикрыто шарфом.
— Сними эту тряпку, — его рука тянется к моему хиджабу.
Движение медленное, нарочито неторопливое, будто он хочет, чтобы я ощутила каждый миг этого унижения. Всё внутри замирает. Время словно останавливается. Я чувствую, как кровь стучит в висках, как холод проникает в каждую клеточку тела.
Но вдруг — глухой стук.
Парень позади рушится на землю. Звук резкий, неожиданный, и я оборачиваюсь, не веря своим глазам. В этот момент чейто кулак с размахом врезается в лицо моего захватчика. Удар мощный, точный, и он отлетает в сторону, теряя равновесие.
Это он.
Тот самый парень с голубыми глазами, которого я встретила при свете полной луны. Его взгляд — холодный, решительный — на мгновение встречается с моим, и в нём я вижу то, чего не ожидала: ярость, но не слепую, а направленную, контролируемую. Я отлетаю в сторону. Руки трясутся так сильно, что я едва могу их контролировать. Слезы застилают глаза, превращая мир в размытое пятно света и тени.
Я жадно глотаю воздух, пытаясь унять панику, но лёгкие будто сжались в маленький комок, не позволяя сделать полноценный вдох. Хочу бежать, но ноги не слушаются — они словно превратились в две тяжёлые колонны, прикованные к земле. Обессилев, я падаю на холодную землю. Асфальт жёсткий, неровный, и я ощущаю каждую выбоину, каждый камешек сквозь тонкую ткань одежды. Пытаюсь совладать с вихрем эмоций, но они накрывают меня волной, топят в себе.
Страх, облегчение, недоумение — всё смешивается в один неразделимый клубок.
Парень корчится от боли, валяется на асфальте, держится за голову. Его хрипы разрывают тишину, звучат глухо, отчаянно. Он пытается подняться, но силы явно на исходе.
— Вы чё, совсем офонарели?! — голос Дэва гремит, словно раскат грома. Он расправлял руки, и в этом движении — вся его сила, вся его ярость. Лицо искажено гневом, но в глазах — холодная решимость. — Пошли вон, пока я вас не убил!
Они переглядываются. В их взглядах — страх, сомнение, расчёт. Они вспоминают прошлогоднюю драку в баре, где Дэв в одиночку уложил четверых. Боятся полиции, свидетелей. Один звонок — и они за решёткой. Подскакивают и, еле сдерживая боль, бросаются прочь. Их шаги звучат всё тише, пока, наконец, не растворяются в ночной тишине.
Дэв подходит ко мне. Присаживается на корточки. Его взгляд, ещё недавно пылающий яростью, теперь мягкий, тревожный. Он смотрит на меня так, будто пытается прочесть каждую мысль, каждое чувство, скрытое за пеленой слёз.
— Не бойся. Они ушли. Ты в порядке? Ничего не сделали? — его голос звучит тихо, почти нежно.
Он будто боится напугать меня ещё больше. Я смотрю на него сквозь пелену слёз. Он выглядит искренне обеспокоенным. В его глазах — не любопытство, не праздный интерес, а настоящее участие. Постепенно дыхание выравнивается. Я вытираю слёзы тыльной стороной ладони, ощущая, как влага оставляет холодные следы на коже. Разве моя смерть не была платой за исполнение желания? Ещё раз смотрю в глаза Дэва и понимаю, он стал моим спасением. Если Всевышний не подослал бы его, то я могла бы быть уже мертва.
— Спасибо… — шепчу я, и эти три слога даются мне с невероятным трудом. В них — вся моя благодарность, весь мой страх, всё, что я не могу выразить словами.
— Да не за что. Где ты живёшь? Я провожу тебя, — он говорит это просто, без пафоса, без желания произвести впечатление. В его тоне — искренность, которую я не ожидала услышать.
— Не стоит, — я поднимаюсь с земли, чувствуя, как дрожат колени. Каждое движение требует усилий, но я заставляю себя встать. — Мужчины и женщины не махрамы, не могут находиться наедине. Даже сейчас… Мне нужно идти.
Я делаю шаг, но его спокойный голос останавливает меня:
— Махрамы? Кто это? — Те, кто не могут жениться на девушке: братья, родные дяди, племянники, отцы, сыновья… — я говорю это тихо, стараясь не смотреть ему в глаза. Почемуто мне неловко, будто я раскрываю чтото очень личное.
— Значит, я могу? — его вопрос заставляет меня опустить взгляд. В нём — лёгкая усмешка, но нет насмешки, только любопытство. — Ладно, — он ухмыляется, видя, как мне неловко. — Можешь говорить что угодно, но я не отпущу тебя одну. Ты пойдёшь, а я буду наблюдать за тобой издалека, пока не дойдёшь до дома.
— Я не знаю… — мой голос звучит неуверенно.
Я разрываюсь между страхом, благодарностью и смущением.
— Я не отстану, — он говорит это твёрдо, но без угрозы. В его тоне — обещание, которое я не могу отвергнуть. И он идет за мной. Каждый шаг даётся с трудом. Ноги все еще дрожат, в груди тесно от пережитого ужаса, будто ктото туго стянул ее железной лентой. Каждый вдох — как борьба, каждый шаг — будто по зыбучему песку, который норовит утянуть вниз.
Я иду, а в голове — хаос: обрывки мыслей, отголоски криков, звон в ушах, ледяной шепот страха.
Я невольно оборачиваюсь через плечо. Дэв держится в нескольких метрах позади. Он не приближается, не давит — просто идёт, ровно и уверенно, словно часовой, взявший на себя обязанность охранять то, что ему не принадлежит.
В его молчании нет навязчивости, но есть нечто твёрдое, непоколебимое — будто он дал себе слово и не отступит. Луна светит ярко, заливая улицу серебристым светом. Её свет ложится на его лицо, подчёркивая резкие черты, игру теней на скулах, блеск в глазах.
Он смотрит вперёд, но я чувствую — он видит каждое моё движение, каждую попытку сбиться с шага. И от этого одновременно страшно и… спокойно. Мы минуем переулок, где всё случилось. Я невольно замедляю ход. Здесь всё ещё пахнет страхом — моим страхом.
Асфальт будто хранит отголоски того мгновения, когда я упала, когда мир сузился до размера лезвия у горла. Я закрываю глаза на секунду, пытаясь прогнать видение, но оно прилипло, как липкая паутина.
— Ты в порядке? — его голос доносится издалека, но звучит отчетливо, будто рядом.
Я не отвечаю. Просто киваю, хотя он, наверное, не видит. Мне нужно время. Нужно собрать себя по кусочкам, как разбитую вазу, где каждый осколок — воспоминание, чувство, дрожь. Дом уже близко. Знакомый забор, куст роз у калитки, тусклый свет в окне кухни — мама не спит. Она ждет. Ждет и молится, я знаю. Эта мысль пронзает меня теплом, но тут же обжигает стыдом: я заставила ее волноваться.
Снова.
Я останавливаюсь у калитки. Руки дрожат, когда я достаю ключ. Он не подходит. Я пытаюсь снова — опять мимо. Слезы снова подступают, горячие, злые.
— Давай я, — Дэв подходит ближе, но не вплотную. Он берет ключ из моих пальцев — его руки твердые, сухие, не дрожащие.
Один точный поворот — и замок щелкает. Я оборачиваюсь у самой двери. Почему? Не знаю. Может, потому что чувствую: если не сделаю этого сейчас, потом будет поздно. Луна светит так ярко, что я вижу каждую мелочь — лёгкую тень от его ресниц, едва заметную морщинку у губ, блеск в глазах, который то вспыхивает, то гаснет.
«— Лунный рыцарь», — повторяю я про себя, словно пробуя это прозвище на вкус. Оно кажется правильным, подходящим ему.
— Хрустальная шкатулка… — он говорит это тихо, будто вырвавшиеся слова. Уверена, он не хотел, чтобы я услышала, но я слышу каждое слово, будто он шепчет прямо в мое сердце.
Он уходит, и я наблюдаю, как ночь поглощает его — не резко, а медленно, как будто не хочет отпускать. Сначала размываются контуры, потом — цвет, потом — свет в глазах. Когда он исчезает окончательно, я остаюсь одна, но не чувствую одиночества. Вместо этого во мне растёт странное ощущение: чтото важное только что началось. Чтото, что изменит все.
Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю.
Я стою у двери, пока его фигура не исчезает за поворотом. Только тогда я вхожу в дом. Мама встречает меня на пороге. Один взгляд — и она всё понимает. Без слов. Она обнимает меня, и я, наконец, позволяю себе расплакаться — тихо, судорожно, уткнувшись в ее плечо.
— Все хорошо, доченька, — шепчет она, гладя меня по волосам. — Все хорошо. Аллах защитил тебя.
Я закрываю глаза. В голове — образ парня с голубыми глазами, его спокойный голос, полная луна. И странное, непривычное чувство: гдето там, в темноте, есть человек, который не прошел мимо. И это меняет чтото внутри меня. Чтото важное.
