Episode 3
Beta: Energy_vampi
Design: kaleidoscope_house
— Сорт «Дабл Ю» обнаружен. Загрузка Раннего Нового времени успешно активирована, — раздался уже знакомый голос где-то в моём подсознании, что начал развеивать следы сна, сквозь который я слышала крики чаек и шум волн. Что означала эта фраза, где я её слышала ранее и откуда она взялась в моей голове, я не помнила. А потому списала её на усталость и стресс.
Открыть глаза с первого раза не получилось, а потому разглядеть обстановку, окружавшую меня, не было возможности. Картинка передо мной расплывалась, будто намеренно не фокусируясь. Ситуацию усугубляло мерное покачивание помещения, точно в колыбели. Это успокаивало, и я была готова вновь закрыть глаза и погрузиться в долгий сон, однако тревожность, дрейфующая на периферии сознания, не позволяла забыться.
Я собрала остатки воли в кулак и заставила веки подняться. Помещение, в котором я находилась, напоминало небольшую комнату с низким потолком из тёмного дерева. Единственным источником света в ней служил круглый, мутноватый от водяных разводов иллюминатор, сквозь который пробивался тусклый солнечный луч, танцующий на пылинках в воздухе. Пахло сыростью, деревом и чем-то затхлым, напоминающим старую кожу. Я лежала на узкой койке, укрытая грубым шерстяным одеялом. Голова раскалывалась, во рту пересохло, а тело ныло от усталости.
Попытавшись сесть, я почувствовала острую боль в виске. Пришлось откинуться обратно на подушку, тяжело дыша. Не понимая, где находилась и как оказалась в этом помещении, я еле напрягла память, чтобы вспомнить хотя бы урывками последнее, что произошло перед тем, как я отключилась.
Внезапно, словно вспышка молнии, в памяти промелькнул образ: силуэт фрегата и возвышающийся на его грот-мачте чёрный флаг с белым черепом и перекрещенными костями. Весёлый Роджер возник перед глазами в тот самый момент, когда сознание начало покидать меня, унося в пучину беспамятства. Сердце бешено заколотилось. А потому я, подгоняемая паникой, поднялась с кровати и тут же рухнула на пыльный дощатый пол.
Я помнила, как упала в воду, потеряв сознание, но как выбралась из неё — нет. Одежда, оставшаяся влажной, тянула меня вниз, словно цепляясь за каждую доску, за каждое пыльное волокно. Из-за удара, пришедшегося на грудную клетку, каждый вдох давался с трудом, воздух словно стал густым и тяжёлым. Чуть отлежавшись, я попыталась пошевелиться, перед глазами всё ещё плясали призрачные образы пиратского корабля, а на лбу образовался холодный пот, который стал медленно стекать по вискам, смешиваясь с влагой, пропитавшей мою одежду.
Наконец набравшись сил, я оттолкнулась руками от пола и встала на ноги. Однако, не успев толком подняться, я едва не упала снова. Пол под ногами не был ровным, он плавно наклонялся, а затем возвращался в исходное положение, будто дышал. Это странное, укачивающее движение вызывало тошноту и усиливало ощущение дезориентации. Я попыталась опереться на стену, но и она, казалось, двигалась вместе со мной, покачиваясь в такт этому неведомому ритму.
Задаваться вопросами, где я и как здесь оказалась, я не стала. И так понятно было, что на корабле, учитывая, что моим последним воспоминанием оставался именно он. Собрав последние силы, я сделала шаг к двери, ведущей из этой тесной каюты. Рука дрогнула, когда я коснулась ржавой ручки, но всё же смогла потянуть её на себя. Скрип петли показался оглушительным в тишине, а затем передо мной открылся совершенно иной мир.
Палуба, залитая ярким солнечным светом, тут же заставила меня зажмуриться. Воздух был наполнен солёной влагой и гомоном голосов. Вокруг кипела жизнь: матросы сновали туда-сюда, занятые кто чем, кто-то кричал команды, кто-то смеялся. Шум волн, разбивающихся о борт, сливался с этим многоголосым хором, создавая ощущение полного погружения в происходящее. Я стояла как вкопанная, пытаясь осмыслить увиденное, уже даже не чувствуя, как влажная одежда неприятно липла к коже, а каждый вдох всё ещё отдавался болью в груди.
Стоило мне только высунуться из каюты, в которой меня учтиво разместили вчерашние спутники, как занятые своими делами моряки тут же забыли о своей работе и, как один, замерли, завидев меня. Непонятно, то ли удивлённые моим внешним видом, который по-прежнему строился на красных волосах, драной варёнке и кюлотах, которые уже не были такими синими, как изначально, то ли в принципе присутствием представительны женского пола на борту пиратского судна. Их взгляды, словно застывшие на мне, были полны немого вопроса. Не было в них ни угрозы, ни враждебности, но и теплоты или дружелюбия тоже не ощущалось. Просто чистое наблюдение, как будто они увидели нечто совершенно неожиданное, что выбило их из привычной колеи. Я под этими взглядами почувствовала себя экспонатом, выставленным на всеобщее обозрение, и от этого становилось ещё более неловко.
Мне хотелось спросить у них, где я могла найти Мина Юнги, однако по виду растерянного экипажа было ясно, что никто мне не подскажет, ведь, в первую очередь, они даже не знали, как со мной обращаться. Должно быть, прошлой ночью не все помогали Юнги поднимать меня на борт и оттого выглядели удивлёнными — их всего-навсего застали врасплох.
Решив даже не пытать удачу, я молча направилась искать корму, а потому, ориентировалась на кабестан, который синхронно прокручивали с десяток матросов, постепенно натягивая шкоты [ 1 ] и поднимая их на мачты, чтобы поднять паруса. Видимо, совсем недавно команда сбрасывала якорь, делая перерыв в плавании. Раз кабестан был передо мной, соответственно, где-то за ним должен был находиться нос корабля, а корма, как правило, где-то позади меня. Таким образом, мне просто было достаточно обернуться, чтобы заметить место рулевого управления, выделявшееся на высокой надстройке. Так я без какого-либо позволения направилась на корму, ожидая застать там капитана.
Присутствующие на борту мои намерения поняли сразу, однако препятствовать не стали — как-то быстро вернулись к своим делам, потеряв ко мне интерес, словно не видели меня вовсе. Потому я без особых сложностей, привыкнув к морскому ритму, в котором жило судно, игриво покачиваясь из стороны в сторону, преодолела небольшое расстояние от двери каюты, в которой ночевала, до кормы, поднявшись на неё по приставной (на деле же она была прибита гвоздями к доскам) лестнице.
Стоило завидеть массивный штурвал, я замерла, когда глаза обнаружили нужного мне мужчину. Ещё не успев приблизиться, я заметила небольшие изменения в его образе — в этот раз он стоял в чистой одежде: золотые нити, которыми был шит бархатный бордовый мундир, переливались под игривыми лучами ясного солнца, довольно недурно гармонируя с тёмными холщовыми штанами и такими же сапогами с пряжками. Вид Юнги был более чем приемлемым — даже фетровая шляпа-треуголка, в которую была воткнута пара экзотических перьев, наталкивала только на положительные мысли. Но выглядывающая откуда-то справа от его руки сабля, судя по всему, абордажная, напоминала мне о возможной угрозе. И всё же решив, что опрятный внешний вид Юнги был хорошим знаком, я бесшумно подошла к нему, пока он сосредоточенно смотрел в компас, а затем устремлял свой взгляд куда-то за горизонт.
Признаться, я даже не знала, с чего начать разговор. Хотя нет, я точно знала, что, в первую очередь, поблагодарю его за то, что прошлой ночью, когда я, обуреваемая эмоциями различного характера, свалилась с лодки, а он не махнул рукой, мол, и чёрт с ней, а помог не утонуть и не замёрзнуть. Наверное, хотелось ещё сказать отдельное спасибо за то, что, несмотря на свой очевидно высокий эмпирический опыт, не стал снимать с меня мокрую одежду. Должно быть, руководствуясь чувством такта, решил оставить как есть, чтобы не смущать меня, хотя любой выживальщик конкретно в этой ситуации со мной бы не согласился.
Мой взгляд упал на карту, лежащую на ящике совсем рядом с Юнги, а потому я, зацепившись за неё, тут же взяла в руки жёлтый, почти рыжий пергамент и, развернув его, прежде чем начать вглядываться, произнесла:
— Привет.
Почему-то мне впервые показалось, что выгляжу я со стороны глупо и смешно. Сразу стало как-то неловко, а потому я, поджав губы, даже не пыталась улыбаться, не желая выглядеть ещё хуже. Тот факт, что я, вообще-то, находилась на пиратском судне, решила начать игнорировать. В настоящем мне не помешала бы помощь даже чёртовых пиратов или кем они там себя называли. Поэтому я была готова подыграть им в любом представлении.
Мин Юнги, словно всё это время был где-то далеко внутри себя, едва заметно вздрогнул, услышав мой голос. А потому, как только он покосился в мою сторону, его брови взмыли вверх от удивления. Когда он встал вполоборота — так, чтобы видеть и меня и направление, в котором он вёл корабль, мне предстал вполне ухоженный мужчина — не такой, которым я встретила его вчера. Щетина оказалась сбрита, а лицо заметно посвежевшим. Я лишь удивилась, решив для себя, что он стал единственным человеком на моей памяти, которому похмелье шло к лицу (если у Мина оно вообще было). Юнги тем временем снял треуголку, что плотно сидела на его голове, и положил её на ящик, с которого я подобрала карту. Мужчина действительно выглядел довольно бодро — даже нашёл время, чтобы умыться и привести в порядок волосы. Клянусь, он помолодел на десяток лет и теперь выглядел не мужчиной, а молодым парнем. Хотела бы и я, чтобы алкоголь влиял на меня так же, как на него. Ну, знаете, чтобы проснулась после гулянки, а в зеркале на тебя смотрела твоя версия из какого-то там года, когда тебе было всего двадцать.
— Насчёт Кореи… — наконец перестав бессовестно глазеть на Юнги, я оторвала от него взгляд, вперив его в развёрнутый пергамент в моих руках. На этом, к слову, мои упоминания Кореи закончились.
Со страницы пергамента на меня смотрело… ничто. Вернее, точно прослеживались береговые линии Европы, Азии, Африки… Новой Голландии?! Антарктиды на карте не значилось вообще. В основном с пергамента на меня смотрели высеченные шрифтом с засечками (буквы были более изящные и каллиграфические — не печатные, чем обычно) Испанское королевство, Королевство Франция, Королевство Англия, Османская империя, Дацинское царство и полное отсутствие детализации. Точное административное деление внутренних территорий многих стран тоже отсутствовало. Поэтому вместо названий многих из них были обозначения более общих регионов или просто пустые пространства, на месте которых присутствовали изображения фантастических существ — морских змеев, кракенов, русалок. Будто картограф этого пергамента не знал, чем их заполнить, эти пустые пространства.
Я на всякий случай сильно зажмурила глаза — настолько, что перед ними заплясали цветастые пятна. А когда распахнула веки, с новым усердием стала вглядываться в пергамент. Однако всё оставалось прежним — те же очертания берегов, словно они были единственной важной частью, пометки, предупреждающие о рифах, мели, опасных течениях, а также значки маяков и других ориентиров. Создавалось впечатление, будто важнее обозначений границ и названий различных государств были названия портов, бухт, проливов и торговых путей. И всё это было на латыни.
Никакой Республики Корея не было и в помине. И как бы я ни вглядывалась, она никак не появлялась перед моими глазами, словно её вообще не существовало. Зато картинку на пергаменте обрамляли сложные, витиеватые узоры с геометрическими орнаментами, создавая что-то вроде декоративной рамки. А также на полях карты были изображены астрономические инструменты различного рода или что-то вроде звёздных карт, которые, вероятно, использовались для навигации.
— О как… — нахмурившись, только и выдохнула я, подняв беспомощный взгляд на Юнги. — А как… показать-то?..
Пока я сконфуженно смотрела то на Мина, то на карту, капитан тем временем с нескрываемым интересом наблюдал за мной, как мне показалось, теперь уже совершенно забывая следить за навигацией. Я же как только не крутила этот проклятый пергамент в руках — и так на него смотрела, и эдак, но… от моих махинаций обозначения дома не появлялось. А потому я, обессиленно рухнув на ящик, который очень кстати был рядом, закрыла руками лицо, пытаясь собраться с мыслями.
Чего только в голове не крутилось на фоне новой порции стресса. Может, всё происходящее не просто препятствовало моему возвращению домой, а просто пыталось дать мне понять, что мне туда не нужно? Однако просто взять и сложить руки я не могла. Но, чёрт возьми, чтобы принять это и смириться, сначала я должна была перепробовать все способы для возвращения домой. И только если ни один из них не удастся — опустить руки.
— Так, ладно, — наконец собралась с мыслями я, откинув с лица непослушные волосы и шумно вздохнув, — есть ещё вариант…
И только я хотела поделиться идеей следовать звёздным картам, которые у Мина Юнги были вполне сносными, судя по полям пергамента, если их составлял вообще именно он, как на меня обрушился вопрос, который перечеркнул все мои идеи:
— А вы, леди, как здесь вообще оказались?
Умолкнув, я смерила Юнги недоверчивым взглядом, слегка испугавшись, не бредил ли он. Но мужчина стоял передо мной серьёзный и вполне собранный. В ладах с рассудком. Хотя почему-то казалось, что своим внезапно ставшим важным видом он открыто демонстрировал, что это у меня были беды с головой, не иначе.
— Прости? — только и прохрипела я, загнанная в тупик его вопросом.
— Эй, ты! — крикнул он ближайшему матросу, снующему у основания кормы с чем-то вроде щётки, а как только тот поднял на него голову, продолжил: — Чимина позови.
Матрос, завидевший меня рядом с капитаном, сиюсекундно бросил своё занятие и поспешил удалиться куда-то под корму — видимо, за Чимином. Юнги же, продолжая придерживать штурвал, терпеливо ждал последнего. Однако меня он внимания не лишал. Смотрел задумчиво, будто пытался что-то вспомнить (а я надеялась, что нашу вчерашнюю встречу), да только вспомнить у того, судя по его хмурой мимике, ничего не получалось.
Как только в зоне нашей видимости появилась тёмная, выгоревшая на солнце, макушка юноши, Мин без лишних слов передал ему управление штурвалом, а сам шагнул ко мне, спросив:
— Кто её сюда припёр?
Вопрос, судя по всему, был адресован Чимину, даже несмотря на то, что острый взгляд капитана был прикован ко мне.
— Вы серьёзно не помните, капитан? — с упрёком произнёс парень, по тону голосу которого я была уверена, что он ещё и глаза закатил.
Мин недоверчиво покосился на него, а после матрос решил напомнить ему, что встретились мы в «Пьяном ките» благодаря Джэхёну, которого я, к слову, после вчерашнего больше не видела. А ещё парень напомнил ему сказанную им же фразу о том, что кодекс на момент принятия им решения о моём восхождении на борт их судна не действовал. И всё это, конечно, сопровождалось не без Чиминовых вздохов, мол, а я вам говорил, а я вас предупреждал, что женщина на корабле — к беде.
Юнги с каждым словом, раскрывающим подробности прошлого вечера, распахивал глаза всё шире и шире, видимо, дивясь собственной неосмотрительности. Весь его напряжённый вид демонстрировал мужское негодование: как же так он, капитан пиратского суда, допустил на борт своего корабля женщину. Во взгляде Мина больше не было той остроты, с которой он смотрел на меня, теперь она сошла на нет, оставив после себя хорошо читаемое отчаяние, смешанное с лёгким похмельем воспоминаний.
Закончив слушать тираду Чимина, Юнги шумно выдохнул, запустив пятерню в тёмные волосы. С секунду-две подумав, он наконец заключил:
— Ладно, я облажался. Высадим её в ближайшем порту от греха подальше.
Я обомлела, услышав его. Не веря собственным ушам, я не сразу поняла значения его слов. То есть как это высадить в ближайшем порту?! Это просто было немыслимо. Джэхён ведь обещал, что Мин поможет мне, что он человек слова. Но, судя по тому, что развернулось передо мной, он был не человеком слова, а ходячим воплощением похмельного синдрома, страдающим амнезией в особо высокой степени. И, видимо, с обострённым чувством самосохранения, которое, как назло, проснулось в нём именно сейчас, когда я, как кость в горле, застряла у него на корабле.
Мин Юнги сам дал мне надежду прошлой ночью, сам позвал за собой, сам усадил в ту проклятую лодку, сам же горделиво демонстрировал свой корабль. Смена его настроя просто не могла быть взаправду. Надо мной точно издевались, другого объяснения «переобуваниям» Юнги я не могла найти. И всё же понимая, что создавать себе проблемы сгоряча было не лучшей затеей, а потому решила попробовать урегулировать возникший вопрос дипломатично, как бы трудно ни было сдерживать себя.
— Простите, — начала я, стараясь придать голосу как можно больше невинности, хотя внутри меня уже закипал чайник, готовый облить всех присутствующих кипятком. — Но, кажется, вы что-то путаете. У нас была договорённость.
Юнги посмотрел на меня так, словно я только что предложила ему съесть протухшую селёдку. Такую мину скорчил, будто ему отвратно было не то что разговаривать со мной, а рядом стоять в принципе. А потому его вежливость быстро сменилась ядовитым тоном:
— Договорённость? Милочка, ты, наверное, перепутала меня с кем-то, кто заключает сделки с незнакомками в сомнительных заведениях. Я, знаешь ли, капитан пиратского корабля, а не благодетель для всякого встречного.
Чимин, стоявший рядом, тихонько хмыкнул, явно наслаждаясь моим замешательством. Кажется, он уже предвкушал, как будет рассказывать эту историю своим внукам, приукрасив её, конечно, деталями о моей неминуемой гибели от лап морских чудовищ. Я поверить не могла в то, что не нравилась ему только лишь потому, что была женщиной. Это, знаете ли, наталкивало на очень интересные подозрения в его адрес.
— Но Джэхён… — я тут же попыталась возразить, но Юнги перебил меня, взмахнув рукой, словно отгоняя назойливую муху.
— Джэхён? Ах, этот романтик! Он, наверное, пообещал тебе луну с неба и билет на галеон в один конец — подальше от грохота пушек и бедствий Тридцатилетней войны [ 2 ]! Не слушай его, он ещё тот сказочник.
Я почувствовала, как мои щёки начали предательски краснеть. Неужели я действительно поверила в эту авантюру? Неужели я оказалась настолько наивной, что купилась на обещания пьяного мужика и его дружка-фантазёра?
— И что мне теперь делать? — спросила я, чувствуя, как вот-вот взорвусь.
Юнги лишь пожал плечами.
— Ну, можешь попробовать научиться вязать морские узлы, пока мы идём к ближайшему порту. Или, знаешь, драить палубу. Это всегда полезно. Особенно женщинам. А если повезёт, то, может, тебя кто-нибудь и выкупит. Хотя, честно говоря, я бы на это не рассчитывал. С таким-то видом…
Это стало последней каплей. Меня оскорбляло то, в каком ключе он говорил обо мне. Оскорблял явный сексизм. Оскорбляло его неумение держать слово. И оскорбляло то, что он строил тут из себя хрен пойми что. И потому я отчаялась уже на крайние меры — пора было брать в плен этого ублюдка и дело с концом.
Хватило всего шага, чтобы одним рывком извлечь саблю, заткнутую за кушак, чтобы приставить её к горлу напыщенного Мина, который тут же вскинул руки и слегка отступил. Годы спецподготовки и оттачивания мастерства владения различными видами оружия были мне только на руку. Служба в нацразведке учила своих сотрудников защищаться всем, что только попадёт под руку — даже если это просто палка.
— Ты сдержишь своё слово, хочешь ты этого или нет, — сквозь зубы процедила я, а после, заметив боковым зрением шевеление Чимина, прохрипела уже ему: — Отойдёшь от штурвала или издашь хоть звук — и на этом корабле на одного капитана станет меньше.
Тот сразу замер. Как я и предполагала, жизнь Юнги была важнее любой на этом судне — даже собственной. А потому Чимин больше не предпринимал попыток помочь Мину — лишь тревожно наблюдал за нами.
Я ожидала, что Юнги подчинится, но вместо этого он сделал нечто совершенно неожиданное. Его руки, казалось бы, поднятые в знак капитуляции, внезапно метнулись вперёд. Не пытаясь выбить саблю, он ловко ухватил мои запястья, перехватывая ладонь с оружием. А в следующее мгновение мои руки оказались заломлены за спину, а мужское тело плотно прижалось к моему.
Холодный металл клинка теперь упирался в грудь Юнги, но это уже не имело значения. Чужое дыхание опаляло шею, а грудная клетка позади вздымалась, как сумасшедшая, от чего я напряглась всем телом, не оставляя попыток вырваться из хватки. Однако любое движение причиняло боль заломанным рукам.
— Лжец! — от бессилия взвизгнула я. — Твои слова ничего не стоят!
Юнги отчётливо ощущал своё превосходство надо мной в этот момент, от чего нагло посмеивался за моей спиной. Его свободная рука убрала непослушные волосы с моей шеи, открывая на неё весь обзор — вплоть до уха, — а после задержалась на разгорячённой в гневе коже, не позволяя повернуть голову.
— Надо же, Чимин, а у неё серьги есть. Целых пять… — протянул над моим ухом мужчина, разглядывая мой профиль, а после он бесцеремонно убрал волосы с другого уха, тут же присвистнув: — Ого-о-о, а тут ещё четыре. Кто ты такая, чёрт тебя дери?
— По-любому шпионка, капитан, — с отвращением фыркнул Чимин, облокотившись на колесо штурвала. — Ещё и вон какие выкрутасы знает. По-любому от Пернатого, вот вам крест во всё пузо, — в подтверждение своих слов парень перекрестился.
Не понимая, почему мои серьги в мочках и три хеликса вызвали такой ажиотаж, я начинала думать, что схожу с ума, ведь чем дольше я находилась с этими людьми, тем больше абсурда слышала из их уст. Моё сердце забилось быстрее, но не от страха, а от накала ситуации. Я была уверена в своей силе, но сейчас, прижатая к Мину Юнги, ощущала, как тонкая грань между реальностью и моим самоконтролем ускользала. Юнги не мог иметь тот же уровень физической подготовки, что и я. И быть более подготовленным тем более.
Однако, несмотря ни на что, его хватка на моих руках была мёртвой, но не грубой. В ней чувствовалась уверенность, знание того, как причинить боль, но и как удержать, избежав её причинения. Я вновь попыталась вывернуться, но мужское тело не сдвинулось ни на миллиметр, а собственные руки, удерживаемые за спиной, казались бесполезными. Чужая грудь возбуждённо вздымалась в унисон с моей, а её тепло проникало сквозь ткань футболки, приятно согревая. От этой мысли стало так тошно, что я поспешила сплюнуть, готовая ударить себя за то, что вообще допустила её. Юнги и приятно — пф-ф-ф, скорее, отвратительно. И он сумел это доказать, как только открыл рот, не узнав меня.
— Поделись-ка, в каких же ты сражениях участвовала, раз заслужила серьги? — мужской голос, внезапно ставший низким и хриплым, прозвучал совсем близко к моему уху, заставляя противные мурашки пробежать по спине. — И под чьим флагом экватор и Горн пересекала?
— Не понимаю, о чём ты, — прошипела я правду, пусть из моих уст она таковой не звучала.
Вместо этого Юнги резко развернулся к краю борта, подойдя к нему вместе со мной, шершавой ладонью сжал мою челюсть и наклонил голову так, чтобы я взглянула на водную гладь, которую рассекал корабль. На меня в ответ воззрилась бездонная синева, уходящая куда-то вниз.
— Взгляни, — это прозвучало, как приказ. — Не будь я милосерден, уже бы давно отправил тебя на корм рыбам.
Тёмная вода, отражающая нас с Мином, исторгала ровное, мерное дыхание бесконечным ритмом приливов и отливов, чем действовала как гипноз. Шум волн, разбивающихся о борт корабля, был колыбельной, убаюкивающей, снимающей напряжение. От того я почувствовала какое-то расслабление, смотря туда, вниз, и глубже вдыхая солёный воздух, от чего голова едва кругом не пошла.
— Её-то отправишь на корм рыбам, как же, — недовольно пробубнил позади Чимин. — Они ж, как утонут, хвост себе отращивают и покоя потом не дают. Скольких уже погубили, проклятые, — упаси Господь.
О каких хвостах шла речь — я даже понимать не хотела. И так ясно было, что мужчины на этом корабле были не в себе. Потому я просто молчала, выжидая, когда Юнги ненароком ослабит хватку и я смогу вырваться.
Тем временем Мин, понизив голос, едко прошептал мне на ухо:
— То-то же, будь у нас красный флаг — пощады бы тебе не было. Не посмотрели бы даже, что девчонка.
Моё тело тут же вновь напряглось — на этот раз сильнее. Юнги, прекрасно чувствуя это, слегка подался вперёд, прижимая меня ещё крепче, а после повернул меня прочь от борта.
— Нет у вас чести, господа, — пропыхтела я, чуть сбавив тон, на что Чимин криво усмехнулся, а Юнги решил продолжить сыпать меня несуразными вопросами.
— Так кому служишь, странная?
— Республике Корея, — не колеблясь ответила я, чем ещё больше позабавила пирата.
— Да Пернатому, кому ж ещё, капитан, — вновь вклинился Чимин, на секунду отвлёкшийся, чтобы сверить навигацию с компасом. — Вскружила голову Джэхёну и вам вчера, а теперь твердит про какую-то республику. Видит Бог, она из его шайки.
— Да ты сам как пернатый, чтоб тебя, — выпалила я, от чего набожный Чимин устремил на меня оскорблённый взгляд.
В моей голове ни малейшего представления не было, кто такой Пернатый и почему меня пытались с ним связать. Всё, что в ней было, так это в лепёшку расшибиться, но испробовать всё, чтобы вернуться домой. Юнги за моей спиной подозрительно притих — видимо, задумался. Воспользовавшись этим, я резко закинула голову назад — так, что та затылком столкнулась с, судя по всему челюстью Мина, ведь последнее перед отборными ругательствами, что я успела услышать — это лязг зубов. А после я подалась вперёд, будто намеревалась сделать кувырок. Но вместо этого перекинула Юнги через себя. Его руки, ещё секунду назад крепко державшие меня, беспомощно скользнули по воздуху, а сам он с глухим стуком приземлился на пол. Воздух вокруг тут же сотряс удивлённый мужской возглас, а после Чимин стал кричать и на его крик стал собираться весь экипаж.
Не раздумывая ни секунды, я выставила перед собой абордажную саблю Мина, готовая биться даже с целой сотней, а то и больше пиратов. Это испытание, чем бы оно ни было, не могло свалиться на мои плечи просто так, а потому я была готова драться хоть с тысячей разбойников разом, даже заведомо зная, что потерплю поражение. Но я должна была найти дорогу домой.
Сердце колотилось где-то в горле, но в открытом море, или где мы там находились, податься было некуда. Единственным вариантом было добраться к лодкам, что были привязаны к борту, но даже этого я уже не могла сделать, ведь корма судна вмиг оказалась окружена остальными членами экипажа.
Приняв боевую стойку, я была готова ринуться вперёд — пробивать себе путь к лодкам, если так требовалось. А потому, когда из толпы друг за другом стали выбегать матросы, я не стояла на месте — бежала им навстречу, размахивая лезвием и расталкивая всех на своём пути. Один выпад, за ним следующий, приходилось уворачиваться, отражать удары чужих сабель. Адреналин бурлил в крови. Каждый взмах клинка был отточен годами тренировок, каждый шаг — выверен до миллиметра. Я видела перед собой лишь одну цель — добраться до лодок.
Запрыгнув на один из ящиков, стоящих недалеко от основания бизань-мачты, а после взобравшись палубу полуюта, я едва успела оттолкнуть от себя здоровяка с перевязанной головой, который попытался схватить меня за голень, но я, вовремя подпрыгнув, пнула его в грудь, от чего тот завалился назад — на других матросов, которые лезли за мной. Одному из них, более юркому, это удалось, а потому он пытался зайти с фланга. Почувствовав шевеление за спиной, я резко развернулась и встретила удар его клинка своим. Лезвия скрестились с оглушительным лязгом, и я почувствовала, как вибрация проходит по всей моей руке.
В голове тут же всплыл силуэт из багажно-грузового отсека на борту самолёта. Этот силуэт пронзил меня чем-то острым и длинным, похожим на меч или даже саблю. Невольно я отметила про себя, что сабля как будто бы была прямой — напоминающей абордажную. Это маленькое осознание что-то переключило во мне и словно придало сил, ведь, как только клинки разошлись, мне удалось столкнуть с палубы пирата.
Я медленными шагами отходила к краю палубы и при отражении очередного удара пришлось вскочить на фальшборт. И, чтобы удержать равновесие и не рухнуть в воду, приходилось контролировать свои движения, с особой ловкостью и осторожностью перемещаться по нему. Так я чуть не пропустила удар чужого клинка, который был готов вонзиться мне аккурат поверх шрама на левом боку, если бы я не отскочила.
Выдохнув, я пыталась взглядом отыскать шлюпбалки, выступающие за борт, на которых, по идее, должны были быть подвешены лодки. Однако мне не удавалось и секунды выкроить, чтобы отвлечься от боя. Только звуки стали какими-то тихими, ведь адреналин, пульсирующий в висках, заглушал собой всё. Я выдыхалась, и мои движения уже не были такими же ловкими, как поначалу. Перед глазами посторонние движения сливались в сплошное пятно.
Оглушительный хлопок — и все внешние звуки оказались полностью поглощёнными. Я не поняла, что произошло — какое-то минутное помутнение, не иначе. Но мир вокруг погрузился в тишину. Вернее, не совсем в тишину. В ушах засел назойливый, высокий звон, похожий на звук старой лампы накаливания, только в тысячу раз громче. Он пульсировал, заглушая все остальные звуки. Крики, лязг сабель, даже собственный пульс — всё исчезло, растворившись в этом невыносимом гуле. Я видела, как вокруг меня разворачивался хаос, создаваемый экипажем Мина, у каждого из разбойников были перекошены лица в различных гримасах, они бежали ко мне, но я воспринимала это лишь как картинку, лишённую звукового сопровождения. Словно аудиодорожка была безвозвратно удалена.
Вместо этого откуда-то из глубины разума вырывалось безэмоциональное, шипящее, будто с перебоями:
— Сорт «Дабл»… «ю»… Сорт… «Ю»… Д…
Я уже неоднократно слышала это. И, чёрт возьми, это было похоже на то, словно в моей голове поселился враг. Который звучал именно как тысяча крошечных колокольчиков, бьющих в унисон, но без мелодии, без смысла. Этот звон будто пронзал череп. Он был настолько сильным, что казалось, вот-вот разорвёт барабанные перепонки.
— Хватит! — схватившись за голову, я едва не прижала руки к голове, совершенно забыв, что происходило вокруг меня. — Прошу!
Я словно сходила с ума. Откуда был этот голос, что он хотел сказать и почему он снова настиг меня — если бы я знала! Это безумие разорвал оглушительный выстрел откуда-то из-за мужских спин, благодаря которому моряки передо мной замерли и расступились.
Внешние звуки обрушились на меня точно цунами, накрыв собой так, что я едва не оглохла — настолько громким всё казалось. Мой затуманенный взгляд поймали глаза Мина Юнги, который, направляя старый пистоль вверх, и осуществил выстрел. Только он убедился, что я заметила его, как тут же стал приближаться.
А я, ничего лучше не придумав, сиганула за борт. Но последнее, что видела, был образ Мина, спрыгнувшего следом.
* * *
Республика Корея, Сеул.
ЦПЗ округа Сэчо-гу.
Наши дни
Тёмные стены комнаты для свиданий напоминали сырое и безжизненное место, где холодный свет люстры лишь подчёркивал угрюмую атмосферу. Я сидел на стуле, а мои руки то и дело сжимались в кулаки, сердце колотилось с дикой силой, готовое выпрыгнуть на стол в мрачном кабинете прямо через трахею. Я не мог отвести взгляд от безумных глаз Кима Намджуна, который, скрестив на груди руки, на которых поблёскивали наручники, выглядел лишь слегка встревоженным. В воздухе витало густое напряжение.
— Ким Намджун, — сцепив пальцы в замок, Джексон положил руки на стол и чуть подался вперёд, заглядывая в глаза доктора Кима, — поделитесь с нами, как вам удалось создать машину времени?
Намджун, казалось, только и ждал, когда спросят о его детище, о котором он готов был рассказывать часами, упиваясь своей гениальностью. По нему было видно, с каким наслаждением он смаковал этот момент, будто у него брали интервью, чем действительно признавали великим. На лице доктора Кима отражалась лишь бледная тень его одержимости. Он восседал на скрипучем стуле, подобно грозному титану, готовому поведать свою эпопею. Его глаза сверкали безумным блеском, когда Намджун собирался рассказать нам о своём величайшем открытии.
— Это был контакт с вечностью… — ухмыльнувшись, прохрипел Ким, так же как и Джексон, складывая руки на стол и пальцы в замок сцепляя. — Я создал устройство, способное разрывать ткань времени, и в этом моя гордость. Я мог бы видеть будущее, пересекать горизонты прошлого, как простой метеор, сжигая на своём пути всё, что считалось реальным! В этом и суть фразы «Оставить след в истории». Я могу буквально наступить на эту историю.
— Даже если ценой этому станут сотни людских жизней? — наконец подал голос я, насупившись. Терпения не хватало выслушивать его метафоры, а времени уж подавно.
— Ты не понимаешь, — сказал Намджун, почти окрылённый своей идеей. — Я раскрыл тайны времени! Я мог видеть, как прошлое переплетается с будущим. Гибель людей — это цена гениальности! Да, несколько человек погибли, но ради знания, ради возможностей, которые открываются перед человечеством!
— Несколько человек?! — Джексон точно с цепи сорвался от слов доктора, которые точно грозовая туча обрушились на него, схватил Намджуна за грудки да встряхнул так, что тот зубами щёлкнул, прикусив язык. — Ты не просто изобрёл машину времени, ты, урод, забрал у меня сестру!
Намджун, как только Джексон буквально швырнул его обратно в стул, потёр губы, за которыми саднило язык, а после притих, едва ли не вжав голову в собственные плечи.
Внутри меня самого разгоралась ярость, смешанная с отчаянием, а на лбу проступил пот. Ким Намджун сыграл с жизнями людей так, как будто они — просто реактивы в его лаборатории.
В комнате, озарённой лишь тусклым светом лампы, атмосфера накалялась с каждой секундой. Эта «беседа» была не просто выяснением обстоятельств; она была моей последней попыткой вернуть Пак Чеён.
Ким Намджун с хаотичной причёской и безумным блеском в глазах извергал бессвязный словесный поток, полный научного жаргона и абсурдных теорий. Каждый его выкрик рождал внутри меня смешанные чувства: гнев, отчаяние, но также и непередаваемое любопытство. Как мог человек, одержимый идеей времени, нанести такие страдания?
Я пытался сконцентрироваться, прокладывая нить логики сквозь хаос, который создавал передо мной этот безумец. Где-то в грудной клетке не переставала жалобно скрестись надежда, как светлая звезда в бескрайнем небе. Если мы бы с Джексоном смогли понять, что является рычагом давления на Кима Намджуна — возможно, мы бы могли таким образом заставить его сотрудничать с нами.
— Где она? — выдохнул я, перебивая лепечущего о своём величии Намджуна, а мой голос дрогнул от подавленной злости.
— Ты о машине времени или… — нахмурившись, произнёс Намджун, заёрзав на месте.
— Я о девушке, которая могла переместиться в прошлое!
Задумавшись, Ким почесал затылок и уставился куда-то в пространство. На протяжении всего разговора Намджун сиял от какого-то внутреннего огня, который горел в самой его душе, даже когда он осознавал, что столкнулся с тёмной стороной своего гениального изобретения. Я же от нетерпения сгорал. Готов был сорваться, схватить этого учёного за голову да пару раз приложить о стол, лишь бы тот быстрее думал и подтвердил наши догадки о возможном успехе эксперимента.
Ещё стоя там, в кабинете директора Вана, когда Джексон ворвался к нам и сообщил о задержанном Намджуне, я с трудом соображал. До того момента я даже ничего не знал о Киме. На работе отправили в основной отпуск в пятьдесят шесть дней вне графика, лишь бы я не мешал, лишь бы утрату в нормальной обстановке пережил.
Но «нормально» не было. Дома каждая деталь напоминала о Чеён. Даже несмотря на то, что мы не всегда жили вместе. Чеён была своевольной: захотела — осталась у меня, захотела — уехала в свою квартиру. И я никогда не перечил ей в этом плане из уважения личных границ. Но, проклятье, красные волосы, разбросанные по всей моей квартире, буквально кричали о ней, завывая вместе с ветром за окном. А её шампуни, уходовые средства и косметичка, оставленные в ванной, каждый раз чуть ли не потрошили меня, стоило их увидеть. Такие мелочи создавали ощущение, будто вот-вот раздастся скрежет проворачиваемой замочной скважины: входная дверь откроется, а на пороге предстанет моя невеста с бумажным пакетом из «Эмарта», полным продуктов для совместного приготовления пасты.
И, чёрт, я, как пёс, порой сидел у порога и ждал, когда придёт Чеён. А она не приходила. Только её запах иногда проявлялся в помещении, которое я проветривать не хотел, боясь, что тогда совсем забуду, как она пахла.
Моё состояние то улучшалось, то ухудшалось под влиянием потери. Улучшалось оно только тогда, когда я начинал верить в успех нашей с Джексоном задумки, а ухудшалось под влиянием подруги «А что, если…», которая появлялась в самые неожиданные моменты. Думаю, Джексону это было не чуждо, даже несмотря на то, что тот держался уверенно.
Джексон Ван так же был уверен, когда договаривался со своим знакомым конвоиром центра предварительного заключения. Лу Хань на свой страх и риск провёл нас в изолятор, позволив пообщаться с Намджуном при одном условии — никаких телесняков и прочих из ряда вон выходящих сюрпризов. Надо отдать должное вспыльчивому Джексону — парень ещё ни разу даже пальцем не прикоснулся к Киму, подумаешь, только встряхнул разок.
— Каждый эксперимент — это шаг в неизвестность, однако каждая жертва делает творение живым, — слова напоминали заклинание, раскрывающее таинство жизни и смерти, оставляя нас с Джексоном в смятении.
— Ким Намджун, это моя невеста, а не просто эксперимент! — я поймал себя на мысли, что, должно быть, Ким Намджун был просто не в себе, что в психушку ему было необходимо лечь и прокапаться. От этого сердце защемило, Ким Намджун был последней надеждой, причём очень сомнительной.
— А что с ней, кстати, с невестой-то? Полагаете, ей всё-таки удалось войти в пространство? — взгляд Кима вдруг приобрёл небывалую осмысленность и заинтересованность, чем он заставил меня напрячься, ожидая, что вот-вот у нас получится прийти к чему-то единому.
Джексон раздражённо выдохнул, теряя самообладание, но, собравшись, всё же разъяснил:
— Её следов в обломках не нашли. Части каждого пассажира нашли с помощью осмотра и множества экспертиз. Но следов её ДНК не было.
— Значит, она была права… — пробубнил куда-то себе под нос Ким, а после точно оживился: — Ну так давайте вернём её, чтобы доказать успех эксперимента!
Кого имел в виду Намджун, сказав, что «она была права», я спрашивать не стал, хотя это, несомненно, не ускользнуло из внимания. Мы с Джексоном переглянулись в безмолвном диалоге, мол, точно ли нам стоит рассчитывать на безусловную вменяемость Намджуна, сам Ким улыбался во все тридцать два. Быть безумным — значит быть независимым от морали, и учёный, познавший чудо и ужас, наверняка с гордостью признавал свой выбор, раз мог так беззаботно вести себя в нынешних реалиях.
Дальнейший этап действий — вызволить доктора Кима из центра предварительного заключения и выиграть время на сборку новой машины времени. Я, если честно, был готов действовать прямо на месте, совершенно наплевав на осторожность. Однако Джексон, поняв, что услышал от Намджуна достаточно, поднялся со стула и, кивнув мне, направился к выходу.
Примечание:
1. Шкоты — канаты, управляющие парусами;
2. Тридцатилетняя война — серия военных конфликтов, протекавших преимущественно в Центральной Европе (на территории Священной Римской империи) с 1618 по 1648 год. Название «Тридцатилетняя война» использовалось современниками сразу после 1648 года. Война затронула практически все европейские страны и государства, в связи с чем была одним из самых разрушительных конфликтов в Европе.