Тень зверя

Больница, 21:12

Эрику казалось, что сердце вывалится из груди раньше, чем он доберется до больницы. Ноги уже отказывали, а он все бежал и бежал. Наконец, парковка. У входа в здание стояла полицейская машина с выключенной мигалкой. Он рванулся, лавируя между автомобилями, и влетел в стеклянные двери. Стойка регистрации мелькнула перед глазами. Администраторша его узнала, но было совсем не до приветствий. Бас деда, гремевший вдали, безошибочно вел по коридорам.

— Деньги?! — задыхался старик, разбрызгивая слюну от бешенства. — За детей?! Ты мне, сучий сын, деньги предлагаешь?! За моих детей?!

— Предлагаю мирно урегулировать конфликт.

От резкой остановки закололо в боку. Эрик замер на расстоянии, пытаясь понять, с кем говорил дед. Подтянутого бородатого мужчину, стоявшего рядом, Эрик никогда прежде не видел. Лет за сорок, крупный, держался очень расслабленно и в какой-то момент начал позволять себе фамильярности — тронул старика за плечо и быстро об этом пожалел.

— Руками свои яйца будешь перебирать! Я тебя засужу, паскуду такую! И выродка твоего малолетнего в первую очередь!

Чуть поодаль, у кабинета, стоял полицейский, а рядом с ним на скамейке сидел здоровый плечистый детина в берцах и наблюдал за разговором в таком же молчании, что и Эрик. Его изуродованное левое ухо бугрилось от свежих швов. Когда Эрик приблизился, парень улыбнулся ему как знакомому. Из-под бровей взгляд его тусклых глаз резанул по живому. Дрожь слизняком поползла за воротник.

— Твоему орангутангу место в обезьяннике! И он туда попадет!

Подбежала медсестра, под чепчиком у которой угадывались светлые кольца кудрей. Ужасно напуганная, она металась от одного к другому и, не выдержав, бросила просьбу, тут же переросшую в угрозу:

— Прошу вас, перестаньте кричать! — Ее раздражение быстро перекинулось на полицейского. — Сделайте что-нибудь! У нас здесь пациенты.

Двое спорящих не обратили на нее никакого внимания, а офицер, подпиравший стену, стал что-то доказывать уже ей. Эрик не слышал, что именно, он весь был занят другим разговором.

— Давайте обойдемся без оскорблений? — отмахнулся незнакомец. — И не надо такими заявлениями бросаться. Где тогда место вашей девчонке? У нее нож был! Вон, что сделала! Изуродовала как, ваша красотка! Ухо отгрызла!

— А надо было башку!

Эрик еще раз окинул парня взглядом. Назвать его подростком не поворачивался язык. Он был весь в пыли, куртку держал в руках. Брюки почти до колена впитали в себя не то воду, не то грязь, а под футболкой на предплечье виднелись окровавленные бинты. Это сделала Ви?..

— Да уже все понятно. Я уже вижу, в кого она у вас!

Бешенство деда превратилось в скупую серьезность и это было еще страшнее. Он так привстал на мыски, что почти догнал противника в росте. На секунду показалось, что старик сейчас бросится на него, забыв про возраст, и изобьет до смерти. Эрик даже хотел сказать, чтобы дед угомонился и поберег сердце, но кто бы сейчас его послушал?

— Нож твоего ублюдка! Он порезал ее первым! Кто тут на кого нападал с ножом я еще разберусь! И будь уверен, Драммонд, твоему сынку это с рук не сойдет!

Мужчина расстегнул на рубашке верхнюю пуговицу и стал смеяться. Гортанно, заливисто, словно специально раздражая еще сильнее.

— Разборки вам нужны?

— А ты еще не понял?! Я до суда дойду, если надо будет! Самый умный нашелся! Мы тоже знаем, кому надо бабки давать!

Медсестра, по-прежнему слушавшая офицера, кинула на Эрика умоляющий взгляд, но Эрик уже решил, что в эту стычку он не полезет.

— За все ответит! За все! За нападение на моего внука! За преследование!..

Поперхнувшийся смехом Драммонд, будто бы удивился:

— О-о! Все в одну кучу, давай, вали! Совсем уже.

— Он признался!

Эрик моргнул и уставился на ботинки. Голубой пол расползался под ногами в разные стороны.

— Кому? Кто это сказал? Внучка твоя? Она у вас наверняка еще не то скажет!

Эрику не надо было никаких доказательств. Он столько раз потом видел во сне огромный черный силуэт, стоявший над кроватью, что мог бы узнать его по очертаниям. Сейчас, в присутствии этого парня, его даже мутило.

— Преследование какое-то! — фыркнул Драммонд. — Мальчик просто ухаживал.

Мальчик, и впрямь больше напоминавший нечто среднее между гориллой и огром, вдруг заулыбался, сверкая сколотым зубом. Дед это заметил тоже.

— Он еще улыбается! Хуле ты, блядь, улыбаешься мне?! Глаза в пол опустил и сиди! Скинхед ебанный!

Медсестра вскрикнула и заторопилась к стойке администратора.

— Ты тока не откинься, дед! — усмехнулся парень, видя, что лицо старика из зеленого выцвело в белый. — Сердечко не щелкнет?

Его отец вдохнул, но забыл сделать выдох. Он так вытаращился, что еще немного и глазные яблоки выпали бы из впадин и повисли на нитках.

— Рот закрыл! — гаркнул он, едва справляясь с ходившей ходуном челюстью.

Удивительно, но в разговоре с дедом, с его оппонентом, контролировать себя у него получалось лучше, чем теперь, когда ему пришлось обратиться к сыну.

Дед тоже не остался в стороне:

— У тебя в заднице сейчас щелкнет! Я еще вас с папашей переживу обоих!

— Посмотрим! — с вызовом бросил наглец и откинулся на стену с дразнящей улыбкой. Крепкие предплечья играли жилами, когда он сложил на груди руки. — Внучка твоя сама пришла. Трахаться хотела. Пизда чесалась, вот и пришла. С преподом теперь не потрахаешься, он в тюрягу отъехал.

Эрика перетряхнуло. Он уже думал, что сейчас сам врежет засранцу по роже, но его отец был быстрее. Он вдруг надвинулся, навис над сыном. Из-за его плеча Эрик видел, как он до хруста сдавил ему подбородок огромной лапой.

— Закрой пасть! — зашипел он, и ярость исполосовал ему все лицо.

Мэтт дернулся, резко уводя голову. На щеках от пальцев остались красные вмятины. Он вскочил так, что скамейка подпрыгнула и скрежетнула по плитке металлическими ножками.

Дед, преисполнившись гневом, орал уже до хрипов и сипел, выплевывая слова:

— Давно пора! Он и тебя не слуш-шает! Ты и с-сам с ним не справляеш-шься!

— Зато ты справляешься! — огрызнулся Драммонд. — Девка твоя перед мужиком взрослым в школе ноги раздвигает, а он меня еще учить будет воспитанию!

— Вы у меня... еще оба попляш-шете! Я... вас обоих! Упеку за реш-шетку! А деньгами своими можешь ему ж-жопу вытереть!

Видя его припадочную дрожь, Эрик шагнул ближе и загородил старика от Драммонда.

— Идем, деда! Это бесполезный разговор.

Но тот тоже взбрыкнул, увернувшись от его руки, и отмахнулся, оглохший от злобы:

— Уйди от меня!

Эрик с тяжелым вздохом оставил попытки до него достучаться. Пока и его самого под шумок не вышвырнули за пределы больницы, он побрел по коридору, минуя вереницу белых дверей. Почти сразу навстречу ему вышел второй полицейский. Эрик сделал вид, что смотрел сквозь него, но сам прислушивался к каждому шагу. Офицер миновал его, ничего не спросив и не сказав, и приблизился к спорщикам.

— Фрэнк, — позвал он, заглушив их крики. — На пару слов.

Отделение неотложной помощи располагалось в правом крыле. Кушетки здесь стояли рядами и были огорожены бледно-зелеными занавесками. Эрик поймал под руку знакомую медсестру.

— Ой, я даже не поняла, что это сестра твоя! Там она, вот, видишь, у окошка, где покров задернут? Только недавно зашили. Успокоительное ей дали, а потом ее допрашивала полиция.

— Зашили? — похолодел он.

— Ногу. Резаная рана. Ножом ее порезали. А еще у нее переохлаждение. Ты сам-то как? Что-то вам не везет... Чуть не каждый месяц бьют или режут.

Она сказала, что Ви вся была в синяках и ссадинах, но ее жизни ничто не угрожало. Девочка обошлась без сотрясения, в отличие от парня, с которым ее привезли. Тот от госпитализации отказался, несмотря на все уговоры отца и персонала. Ви тоже можно было забирать домой. Только приходить, чтобы наблюдать, как заживала нога.

Эрик кивал, вникая в каждое слово, а мозг считаться с его напускной внимательностью не собирался — он крутил на повторе одни и те же сцены, которые рисовало ему воображение. Школьники кромсали друг друга ножами, стреляли из пистолетов, убивали!.. Не сказать, чтобы он был идеальным подростком, но такое! Даже сейчас, представляя себя на месте Ви, думая о ноже, зажатом в кулаке, он не был уверен, что смог бы ударить им человека. Хотя кто же скажет наверняка? Может, и он бы на месте Ви сделал так же. И все же... Первый раз — случайность, а что второй?

Когда Эрик отдернул занавеску, то увидел на кушетке под пледом темный комок, в котором не сразу узнал Ви. Скорее, это был обездвиженный манекен, лежавший лицом к стене.

Эрик присел подле нее и положил себе на колени онемевшие руки. Едкий запах спирта выжигал ноздри. Что Ви не спала, Эрик понял, лишь когда почувствовала, как она дрожала, и тогда приник к ней, обняв поверх покрывала и сжал, так сильно сжал, что закололо пальцы. А Ви только трясло сильнее.

Пока он бежал, успел перебрать в уме все нравоучения, наставления и оскорбления. Теперь они куда-то подевались. Испуг сошел, оставив его наедине с запоздалым страхом. Когда дед позвонил, он ничего не объяснил толком, больше орал. Самые последние слова летели в адрес Эрика за все хорошее и за то, что он опять не уследил за Ви. Если честно, эта задача уже казалась невыполнимой.

Но все, что он увидел здесь, — лишь цветочки. Там, откуда их забрали, кого-то убили. Девочку. Другой подросток, не тот, сидевший в коридоре, застрелил ее из пистолета. Вроде бы случайно. Сложись все иначе, этой девочкой вполне могла быть Ви. От этой мысли у Эрика сердце шло в пятки.

Он хотел спросить, как она, но заранее знал ответ.

— Ты сказала, Мартин тебя заберет. Почему он не отвез тебя домой? Он не смог или ты его не просила? Ты соврала? — Эрик ткнулся в одеяло. Ви пахла стоячей водой и зеленым мхом, растущим на стволе дерева. — Что ты творишь? Почему ты сразу не сказала мне все? Что он тебя преследует? Что он тебе угрожает? Мы бы что-нибудь придумали. Это касается не только тебя, а ты все молчишь! Как же я тебе помогу, если не знаю, что тебе нужна помощь? Я до сих пор не заслужил твоего доверия?

Ее шепот утонул в складках пледа.

— Извини. Я просто не хотела, чтобы ты боялся. Он говорил, если расскажу, будет еще хуже.

— И ты пошла с ним одна, никому не сказав куда? Господи, Ви! О чем же ты думала?! Этот псих мог тебя убить, изувечить! Надо было все рассказать первым делом.

— Я хотела вас защитить.

— Разве это не мы должны защищать тебя?

Эрика вдруг осенило. Ему показалось, что он наконец-то понял, почему Ви, такая разумная с виду, хотела уехать с Фойербахом к черту на рога, почему она так страстно упрашивала, чтобы дед внес за него залог. Она считала, Вил мог ее защитить. После случившегося с ней дома, она мечтала спрятаться за кого-нибудь, кто мог постоять не только за себя, но и за нее. И она его нашла.

— Я думала, он отстанет, если мы уедем, — сказала она, будто подтверждая его догадки. — И все закончится. Я дура. Он бы не отстал. Он бы ни за что не отстал. Он напал бы на тебя снова, а я хотела тебя бросить! Я не хотела, чтобы снова... чтобы снова, как тогда. Это мне наказание за все.

Эрик слушал, пока Ви не замолчала. Больше она не сказала ни слова, как бы он не допытывался подробностей.

Чувство вины было лакрично-горьким и пленкой осело на языке. Может, если бы он все рассказал деду в тот раз, когда Вил привез ее в больницу с распухшим от удара лицом, они бы здесь сейчас не сидели. Он хотел дать ей свободу и чем это обернулось!

— Держись за меня, — попросил Эрик, подхватывая Ви на руки.

Ее пальцы едва ощутимо коснулись его шеи. Такие ледяные, что за шиворот поползли мурашки. Ви была легкая как ребенок. Эрик попытался вообразить рядом с ней этого детину... Во рту стало кисло. Как можно было даже представить, чтобы обидеть ее?

Коридор испугал молчанием. Ни деда, ни Фрэнка там уже не было. Да и слава богу! Хотя бы Ви не услышит их вопли.

Эрик вышел на парковку. Старик сидел в джипе хмурый и следил за внуком недовольным укоряющим взглядом, но все-таки выполз, чтобы распахнуть заднюю дверь. Эрик положил Ви назад и подоткнул плед, а она попыталась лечь поудобнее, не тревожа больную ногу.

Когда они сели в салон, черная ауди, стоявшая слева от них, вдруг выплюнула на асфальт сынка Драммонда. Тот хлопнул дверцей так, что стекло едва удержалось, и размашистыми шагами бросился прочь.

— Шоб тебя машина переехала! — буркнул дед, поворачивая ключ зажигания. Джип взревел, отходя от спячки. — И каталась туда-сюда по хребтине!

— Газуй! — Эрик тут же засуетился, боясь, как бы Ви не услышала его подначивание, и стал нарочито громко греметь железной скобой ремня безопасности.

Далеко этот парень не ушел. Из полицейской машины, которая конвоировала их в участок, вылез офицер и приказал ему сесть к ним.

Дед все не унимался.

— Я это так не оставлю! Я еще щас поеду в участок! Я его сдошу! Они у меня получат! Я их обоих выдавлю как прыщи! З-а-д-у-ш-у!

Эрик отвернулся к окну, не желая продолжать разговор, но очень хотел, чтобы так оно и было.

Центр для молодых правонарушителей, пятница, 14:33

Истертые петли сипели, завывая до визга. Тяжелую железную дверь отперли снаружи.

Алек встал, когда назвали его фамилию. Этого надзирателя с родинкой на щеке, он видел впервые. Или нет. Все они тут были для него на одно лицо в своей темно-серой форме. Он не хотел идти. Не знал, куда его ведут, хотя ему об этом сообщили.

Алек постоянно витал где-то очень далеко. На той поляне. Дома. Не там, где жил последние месяцы, то место «домом» назвать не получалось. Он был там как нежеланный пес, которого никто не мог прогнать из жалости.

Дома. У мамы.

Почти ничего не помнив о том, что случилось после того, как пуля отскочила от двери автомобиля, Алек все видел перед собой развороченную голову Агаты: будто кто-то уронил переспевший персик и из него вытекла вся мякоть. И бурое лицо ее матери, застывшее как на иконе, равнодушное и влажное от слез.

Алек столкнулся с ней, когда его уже сажали в полицейскую машину. Мать Агаты знала его прекрасно, но ничего ему не сказала, ни в чем не обвинила. Только долго смотрела на него сквозь стекло карими глазами Агаты, словно пыталась запомнить, как он выглядел. Как выглядел человек, который отнял у нее ребенка.

Алек хотел сказать, что он не собирался, что это была случайность... Но разве его слова теперь имели значение? Особенно для нее. Какая разница, сделал он это специально или по неосторожности? Итог был один.

Тело Агаты запаковали в мешок и водрузили на каталку, а мать все не могла отпустить ее от себя, не давала загрузить в машину. Она вцепилась в поручни и держала так, что врач и муж не могли заставить ее разжать пальцы. Ей пришлось сделать успокаивающий укол, чтобы она перестала кричать.

Алек отвернулся, чтобы не видеть ее рыдания. Он зажал уши, но сипящий, надрывный крик сочился в мозг. Грудь сдавило. Он хватал воздух ртом, а тот не поступал в легкие. Ночь за пределами автомобиля слепила темнотой, такой черной, словно кто-то замазал окна мазутом. Содрогнувшись и чувствуя, как жгло глаза, Алек продвинулся на сидении дальше, к противоположной двери. Лишь бы его здесь не видели, лишь бы забыли, что он по-прежнему был здесь. Убийца... Вот он теперь кто.

Смерть была мгновенной. На самом деле, Агата почти ничего не почувствовала. И это хорошо. Наверное...

Потом ему много дней снилось одно и то же: опять она лежала у него на коленях, а он собирал ее голову по частям и держал до судорог в мышцах. Там ему казалось, что это помогло бы ее оживить. Миссис Кэрриган стояла над ним и наблюдала, хорошо ли у него получалось? Потом она превращалась в Агату. Эта живая Агата плакала над своим телом, присев рядом Алеком.

Его завели в комнату для свиданий. Серая коробка снова душила. Взгляд скользнул по стенам, цепляясь за отвратительный рисунок улыбающейся собаки, раскрашенной во все цвета радуги. Тому, кто нарисовал ее здесь, неплохо бы вырвать руки. Воздух пах старой пылью. Она и впрямь кружилась под потолком — если хорошенько приглядеться к ярким жужжавшим лампам, ее даже удавалось увидеть.

А еще здесь была она. Сидела за стеклом в облегающем бежевом платье. В электрическом свете, падавшем ей на макушку, волосы, завитками рассыпанные по плечам, сияли бронзой. Она была последней, кого Алек думал увидеть. Он сел напротив. Ее глаза — теплые, как цветочный мед, рассыпали вокруг хитрые искорки. Рей дважды ткнула пальцем с розовым ноготком в телефонную трубку, требуя, чтобы Алек поднес ее к уху.

— Здравствуй, Алек, — сказала она, когда он исполнил ее желание. — Как ты?

За прошедшие дни его самочувствием ни разу никто не поинтересовался. Дядя, присутствовавший на допросах, сидел рядом молчаливым гранитным изваянием и, в конце концов, сказал, что ждал, когда все кончится чем-то подобным. Подвел черту. Больше к нему никто не приходил. Да и некому было приходить.

Алек не ответил на ее вопрос, но задал свой:

— Зачем вы здесь?

Рей медлила. Губы, подкрашенные коричневой помадой, дрогнули в едва различимой улыбке. Может, пришла просить за Мэтта? Хотя, чем Алек мог помочь? Сказать, что Ви напала на него первой? Об этом ведь его спрашивали, когда речь зашла про Драммонда? Или взять на себя еще какую-нибудь вину? Так он уже рассказал, как все было. Тогда зачем?.. Позлорадствовать? Бросить ему очередное «ведь я же говорила»?

— Я подумала, что тебе, должно быть, тут очень одиноко. Твой дядя дал разрешение на эту встречу.

Алек сгорбился. На стуле вдруг стало тесно.

— А еще я услышала, что ты раскаиваешься. Что ты не отпирался, признался во всем... Меня это очень обрадовало.

— А, ну ясно! — выплюнул Алек, до треска сжимая телефонную трубку. — Пришла порадоваться?

— Ты меня неправильно понял. Я рада, что ты раскаиваешься. Я хочу... помочь тебе.

Он взглянул на нее исподлобья. Не то с недоверием, не то с укором. Рей терпеливо ждала от него ответа, а он только хмурился, жадно впиваясь взглядом в ее расслабленное лицо.

— Зачем?

Размеренный голос действовал умиротворяюще. Она придвинулась.

— Плохо, что ты не послушал тогда. — Зрачки обожгли упреком. — Девочка могла бы быть жива... Это не значит, что я тебе не сочувствую. Ты не плохой человек. Ты запутался, но на самом деле ты ведь не плохой, я это тебе уже говорила. Я не могу помочь Мэтту, но пока ты еще окончательно не стал кем-то вроде него...

Рей словно не видела, где он оказался! Что он наделал! Воскрешение из мертвых — вот, что могло ему помочь! Алек огрызнулся, чеканя каждую букву:

— Стал уже. Так что поздно.

— Нет. Тогда бы тебе было все равно.

Ее образ смазался. Алек быстро закрыл щипавшие глаза рукой и надавил на веки. Он душил в себе всхлип, а тот рвался наружу, царапая ему глотку.

— У Мэтта не все в порядке с головой. — Слова Рей, доносившиеся из трубки, звучали приглушенно. — Не поверю, если скажешь, что не замечал. Может, раньше были только зачатки, а после травмы усугубилось. Он не хочет лечиться. Он даже не понимает, что ему надо лечиться. Но ты-то здоров. Я могу попытаться помочь тебе. Тебя будут судить как несовершеннолетнего за убийство по неосторожности... Это непредумышленное убийство. Алек? Ты слышишь?

В ушах пульсировала кровь. Алек все сжимал телефон и жмурился изо всех сил, лишь бы Рей не увидела его слез, выворачивающих наизнанку. Он не мог выдавить из себя ни звука, потому что горло дрожало.

— Я пришла поговорить с тобой. Послушать, что ты скажешь. Посмотреть, как ты себя ведешь. Убедиться, что ты правда раскаиваешься. Если ты хочешь... Только в этом случае, я постараюсь тебе помочь. Найму адвоката получше. Возможно, у него получится сделать для тебя больше.

Он опустил голову, чтобы не дать ей шанса следить за ним.

— У меня нет денег.

— Я с тебя ничего не прошу, — усмехнулась она. — Я пришла, потому что ты один. Ни мамы, ни папы, которые могли бы о тебе позаботиться. Я тоже мать, Алек. И будь я твоей матерью, я бы очень хотела, чтобы кто-то пришел тебе на помощь, если бы это не могла сделать я. Тебе не дадут пожизненное. Мне кажется, даже десяти лет не дадут. Пять? Не знаю. Тебя отправят в учреждение для несовершеннолетних. Что-то вроде этого, только хуже. Строже. Или тут оставят, я не знаю. Но потом, рано или поздно, ты оттуда выйдешь. Я не хочу, чтобы оттуда вышел второй Мэтт, понимаешь? Ты выбрал себе не того кумира, и ты занял здесь его место. Но ты должен знать, что у тебя есть рука помощи, и ты все еще можешь ее принять. — Рей заметила, что он ее как будто не слушал. — Алек? Скажи мне что-нибудь. Нужна тебе помощь или нет?

Его лицо, все обожженное слезами, пылало до красноты. Наконец прорвавшийся всхлип протолкнул рыдания глубже, заставляя дрожать кадык. Решимости было так мало... Алек оперся на стол и закрыл глаза рукой.

— Нужна, — просипел он, задыхаясь. — Я не хотел, чтобы Агата умирала. Я не хотел делать ей больно. Я ничего этого не хотел. Не хотел!

Если бы только время отматывалось назад, он бы исправил все, все, все... Он бы даже наверняка простил эту сучку Пэйдж! Если бы они тогда отстали друг от друга, она была бы жива, а он бы не сидел здесь? И Агата... Она бы выжила тоже.

Рей кивнула, машинально сжимая золотую цепочку, висевшую на шее. Алек больше не отводил взгляда, хотя плакать не перестал.

— Спасибо, — сказал он, утирая рукавом влагу из носа.

Ему будто бы стало легче. Но тюрьма, учреждение для несовершеннолетних, куда его там отправят? Все это было не столь важно. Придумать для него наказание хуже того, что уже случилось, получилось бы вряд ли. С ним придется жить все время.

Дом семьи Кэрриган, воскресенье, 15:58

Смерть шла за Ником по пятам. Однажды она уже была катастрофически близко и ударила очень больно. Резко пробила грудь насквозь. Она не уходила, не давала забыть о себе — все время стояла за спиной у матери в ожидании. И вот опять пронеслась рядом... Будто затесалась в толпу среди всех, кого он знал, и перебирала их считалкой. В этот раз выпала Агата. А кто будет в следующий раз?

Похороны уже прошли. Ник долго думал, стоило ли ему на них присутствовать и решил, что не стоило. Агата не была его другом, и он, пусть и хотел поддержать Бриджит, все же посчитал себя там лишним. Не хотел вторгаться в горе чужой семьи.

Сегодня погода благоволила его походу. Облака рассеялись и даже повеяло весной. Воздух пах совсем иначе — в нем угадывалось первое дыхание земли, спешившей освободиться от снега. Щебетали птицы. Ник заметил на ветках пару взъерошенных шариков. А вот дом траурно молчал в память об одном из своих жильцов. От мимолетного взгляда на большое двухэтажное здание из темного кирпича у Ника заныл живот.

Он вбежал по ступеням и, прежде чем постучать, долго сжимал руку в кармане. Когда решился, ему открыли не сразу. Потом на пороге появился отец Бриджит. Его мятая фланелевая рубашка была застегнута криво, с пропуском пуговицы. Ник промолчал, не акцентируя на этом внимание. Лицо у мужчины по цвету напоминало старую бумагу, а глаза, смотревшие сквозь, застывшие, не выражали ничего.

Ник хотел сказать, что он очень ему сочувствовал, но постеснялся. Только пригнулся и юркнул в дом, зацепив взглядом обувную полку в прихожей. Туфли Агаты стояли на прежнем месте. Рядом, раскиданные в разные стороны, лежали мужские кроссовки со стоптанными пятками. Том так и не уехал.

Отец Бриджит сразу пропал, затерялся где-то между стен. Ник остался один. Слишком странно было слышать здесь тишину... Он мог разобрать даже свое дыхание. То же самое случилось с их сараем после смерти Карен — он вдруг проглотил их смех и замолчал навсегда. У Ника сдавило грудь. Он схватился за перила, толком не видя перед собой лестницу.

Уж Карен-то наверняка была бы сейчас гораздо полезнее, чем он сам! Точно бы сказала что-нибудь толковое. И вот, оставила его одного! А он что? Что он скажет? Без нее все пошло наперекосяк.

На втором этаже комнаты казались пустыми. Запертые двери выглядели пугающе. Приоткрытой осталась лишь одна — в спальню Агаты. В щель Ник увидел, как мама Бриджит лежала на кровати, отвернувшись к стене. Зеленое постельное белье в крупных цветах напоминало травяной ковер и выглядело неуместно ярко. Ник поспешил дальше, стараясь не обращать внимания, словно заметил что-то ужасно интимное. То, что ни при каких обстоятельствах не должен был замечать.

Он аккуратно постучал в комнату Бри, но ему не ответили. Тогда пришлось войти без приглашения. Первым делом он разглядел в клетке Снежинку — она поправилась и теперь быстро перебирала колесико лапками, похожими на маленькие ручки. Услышав посторонний шум, она замерла и зашевелила из стороны в сторону розовым носиком.

Ник сначала и не понял, где была Бриджит. Он стоял, не зная, куда себя пристроить, пока не уловил шевеление с той стороны кровати, которая оказалась недоступной для его взгляда. Он приблизился, отсчитывая шаги. Бри сидела на ковре, а вокруг нее в беспорядке лежала куча разрисованных листов, валялись карандаши и фломастеры.

— Привет, — поздоровался Ник и осторожно присел рядом, будто боясь, что она упорхнет, испугавшись резкого движения.

Галка, увлеченная рисованием, яростно водила по бумаге синим маркером.

— Что делаешь? — он попытался понять, что изображено в ее альбоме, но цвета превратились в месиво.

Бриджит опять не ответила. Тогда Ник тоже взял карандаш, как сумел нарисовал длинноухого зайца и написал рядом только один вопрос. Самый важный.

«Как ты?»

— Это должно помочь! — сказала она, не поднимая глаз. Убрав с лица выбившиеся из хвоста волосы, она все терзала несчастный лист, с каждой секундой сильнее давя на скрипевший стержень.

Ник старался не разглядывать ее. Бесконечно долго сидел рядом, тоже вырисовывая дурацкие каракули, пока сердце визжало и стонало у него в груди. Галка всхлипнула, утирая нос перепачканной чернилами ладонью. Ник аккуратно подсматривал, хотя никто не запрещал смотреть.

— Мне жаль... — сказал он наконец, так и не придумав ничего лучше. — Мне очень жаль, Бри.

— Это все потому, что я ее не любила!

Бриджит закрылась руками, чтобы он не видел ее слез, но ему было достаточно и дрожания худеньких плеч под розовой пижамой в цветочек.

— Я ее н-не люб-била! — застонала она. — И теперь она... она...

— Ты не виновата. Мы не обязаны любить родственников. Я вот тоже отца не люблю. Ну и что? Что он сделал-то, чтобы я его любил? Дал мне жизнь? И че дальше? Мне вот все равно. Не хочу я любить людей потому, что у меня с ними родственная связь какая-то. Я хочу людей любить потому, что они этого заслуживают. Своими поступками, например.

Галка взглянула на него опухшими карими глазами. На кончиках ресниц застыли слезы. Красивая даже сейчас, милая как олененок в лучах солнца, падавших на нее через окно. От ее вида Нику хотелось улыбаться, но это было так не вовремя и так не к месту... Пришлось сделать вид, что он заинтересован фломастером, зажатым между пальцев.

Уж он-то лучше многих знал, что любовь — такая штука, которая не приходит, когда ее зовешь слишком упорно, и не пропадает, как бы ты не гнал ее от себя.

Он почему-то подумал о Ви. Как она там после всего?.. В школе они больше не виделись. Дед перевел ее на домашнее обучение, и на сообщения, которые посылал Ник, она отвечала только: «все хорошо», «спасибо», «не волнуйся». Ник обкусывал губы, шел гулять и катился на скейте так быстро, что даже не разбирал дорогу. Мечтал, чтобы мысли высыпались из ушей по пути, но все равно думал, думал...

Он обещал себе приглядеть за Ви, пока Фойербаха нет, и в итоге не смог сделать для него даже это. Ник пытался помочь ей — ехал за машиной, пока та не пропала из виду. Потом он даже добежал до квартиры Ви, но там никого не было, а телефона ее брата он не знал. Ник понятия не имел, кому надо звонить, и позвонил Мартину.

Вместе они рванули к Мэтту, и Ник даже прокатился на мотоцикле. Несмотря на обстоятельства, его это чрезвычайно обрадовало. Никогда прежде он на мотоциклах не разъезжал, Мартин все говорил, ему еще рано, он маленький.

В доме Драммондов они застали Рей. Мэтта не было, не было и Ви. Рей сразу стала обрывать телефон, но Мэтт сначала сбрасывал, а потом забил и на это. Рей набрала Фрэнка, только тот сказал ей успокоиться и подождать. Подождали...

Когда они узнали, что убили девочку, Нику на грудь словно рухнула могильная плита. Он вдруг представил Фойербаха. Представил, как идет сообщить ему эту новость. К счастью... стоит ли говорить «к счастью»? Так или иначе, девочкой оказалась Агата. Ник испытал невероятное облегчение и не мог не ненавидеть себя за это.

Теперь ему мерещилось, что без Фойербаха жизнь стала как раз такой, какую он представил в первую секунду тогда, в классе, когда Вильгельм сказал ему об отъезде. Еще хуже. Еще печальнее. Если бы он снова был с ними, он бы, как волшебник, решил все проблемы. Все бы стало хорошо. А еще Ник, конечно, понимал, что так ему лишь казалось.

— Совсем забыл! — он лихо ощупал карманы. — Принес твои любимые леденцы, — зацепив горсть, Ник высыпал конфеты на ковер.

Бриджит любила вишневые, но тут были и другие — абрикосовые, клубничные, мятные... Она взяла конфету в зеленой обертке.

— Карен эти обожала. Помнишь?

— Еще бы!

Однажды они с ней поспорили, кто напихает в рот больше леденцов. Ник выиграл, но в запале случайно проглотил один целиком. Мерзкое чувство камня, спускавшегося по пищеводу, было в памяти до сих пор.

— Ты знаешь... Я тогда тоже думала, что это из-за меня. Я ей позавидовала и вот.

— Какая фигня! — без тени сомнения заявил Ник.

— Я их не ценила. Обеих. И их больше нет.

Она вдруг подалась к нему и обняла. Ник замер, сразу разучившись шевелиться, только чувствовал, как щеки обдало жаром, и как Бриджит плакала, теснее прижимаясь к нему. Надо было обнять ее, но руки висели плетьми.

— Прости, пожалуйста, — всхлипнула она прямо ему в грудь. — Прости меня. Ладно?

— За что?

— За все. Я была несправедлива к тебе тоже. Прости. Ты все время был рядом со мной, ты был моим единственным настоящим другом после... после того, как... Карен... А я тебя не ценила.

— А! — Ник вздохнул с облегчением. — Это! Это я знаю, — сказал он, не скрывая гордости в голосе. Бриджит зашевелилась, собираясь сказать еще что-то, но он перебил ее и наконец обнял в ответ: — Я на тебя не злюсь и не обижаюсь. Все нормально. Я же делал это не ради выгоды. Просто мне так хотелось.

Он чувствовал, какие горячие у нее были слезы.

— Спасибо. Правда! Спасибо тебе за все.

Ник растаял, больше не в состоянии сдерживать просившуюся улыбку. Он толкнул с места огромную глыбу, на которую наседал последние несколько лет, и теперь, когда она сдвинулась, хотелось кричать на весь мир, несмотря ни на что вокруг.

Жаль, Фойербаха не было рядом, чтобы рассказать ему об этом!