Тень зверя

Перед тем как мстить, вырой две могилы.

Автобусная остановка, 20:39

— Анечка... Солнышко, не плачь! Не плачь, пожалуйста. — Прохладная влажная рука перебирала у лица ее волосы. — Аня... Ну, посмотри на меня. — Слезы обжигали кожу. Мама их вытирала, а они все капали и капали без остановки. Горячие, разъедающе-соленые стекали по щекам к подбородку. — Прости. Давай не будем так прощаться...

Ане будто панцирь нацепили на грудь. Она не могла вдохнуть, не видела ничего, кроме тонких, болезненных пальцев, считавших складки на покрывале. Ведь говорила себе, что не будет плакать. Думала, что не будет.

— Я очень тебя люблю. Ты даже не представляешь как... Больше всех на свете, больше жизни, — она гладила ее, точно хотела ее запомнить. — Ты у меня самая красивая, самая умная, самая хорошая девочка. Самая лучшая дочка. Я и мечтать не могла о такой, как ты. Ты сделала меня самой счастливой. Только...

Аня застыла, когда пропали ее объятия. Она наконец-то взглянула на нее и не знала, кого увидела. Эта женщина на подушке не была похожа на ее маму, хотя улыбалась и говорила так же. Каждое движение причиняло ей боль. Она зареклась выглядеть бодрой, но иллюзия требовала слишком много усилий. Худая, бледная, слабая... Кожа у нее посерела и плотно обтягивала череп. В уголках рта алели трещины, а на ключицах вились ручейки пота. Глаза ввалились и больше не блестели как раньше.

Она уже тогда стала трупом. Просто пока сохраняла сознание.

— Не запоминай меня вот такую. Помни меня здоровой. Не эту развалину, не такую...

Аня ничего не слышала. Она бросилась к ней и обхватила за плечи.

«Я тебя не пущу! Никуда не пущу! Ты останешься! Прошу тебя... останься со мной... Я полжизни отдам, чтобы ты осталась...»

— Анька! — засмеялась она до сипения в легких. — Тише, задушишь! — она сгребла ее ладони и поцеловала шершавыми губами одну за другой. — Ты должна пообещать мне кое-что, хорошо? Чтобы ни случилось, как бы жизнь не пыталась тебя проглотить... Никому не давай себя в обиду. Никому и ничему. Борись за себя.

«Почему тогда ты сдаешься? Почему больше не борешься?»

— Папа для тебя все сделает, но он будет стареть, он не сможет, как и я, быть с тобой всегда. Муж будет тебя очень любить, я это знаю. Я молюсь, чтобы это был хороший человек. — Аня уже почти не понимала, о чем она говорила. — Но ты должна быть самостоятельной, не зависеть от других, когда станешь взрослой. Ни финансово, ни как-либо еще. Это даст тебе свободу и почву под ногами. Может сложиться так, что тебе не на кого будет положиться, не на кого надеяться. В такие моменты ты должна быть опорой для самой себя. Будь стойкой. Найди внутри силу. И поддержи папу, ему будет трудно первое время.

А потом ее не стало.

Лежал плед, которым она кутала ноги, когда замерзала, лежала шелковая подушка, вышитая ее руками, на тумбочке стоял флакон ее духов, а в шкафу висел ворох платьев... Все эти вещи остались, а ее больше не было.

На похоронах Аня ни с кем не говорила. Сидя в автобусе, насквозь провонявшем свежим лаком, которым покрывали крышку гроба, она не осознавала до конца, что все происходившее — реальность. Мозг отторгал мысль о смерти. Она лелеяла надежду на выздоровление до последней секунды. Даже тогда, когда мама прощалась с ней в случайном разговоре, между делом, она не думала, что они действительно разлучатся, но когда гроб опустили в землю, у нее в груди лопнул последний трос, много лет связывающий их с матерью воедино. Ее мир встал на паузу, пока люди вокруг торопились жить.

Отцу было не до нее. Аня ловко шмыгнула в толпу. Просто шла и понятия не имела зачем. Хотела сбежать оттуда... спрятаться где-то, побыть наедине со своим горем.

Дед поймал ее. Она видела его уже не раз: в последнее время он то и дело приезжал набегами, но никогда не оставался ночевать у них в доме и с Аней почти не говорил. Все кричал на папу, обвинял его во всем подряд и... хотел забрать ее с собой, она услышала случайно и теперь боялась, что он и впрямь заберет ее, что отец отдаст ее ему, этому злобному старикашке. Он обзывал ее невоспитанной дикаркой за то, что она отказывалась с ним здороваться и говорить. Он — неизвестно кто, неизвестно откуда взявшийся, с чего-то решил, что она должна ему угождать. Она пряталась отцу за спину, когда старик отчитывал их обоих.

«Не отдавай меня! Если отдашь, я сбегу. Все равно сбегу, я лучше на улице буду жить!»

Дед беззвучно плакал, смахивая с сурового лица слезы клетчатым платком. Женщина в черной шляпке рядом с ним, Анина тетка, постоянно что-то шептала и тоже плакала, не сдерживаясь. От ее вида было больно — рядом с гробом стояла почти точная копия матери. Она была жива, а мама — нет.

«Что же вы оба не спасли ее со всеми своими деньгами?! Ни ты, ни папа, почему вы ее не спасли?! Лучше бы вы все сдохли, а она осталась! Лучше бы вы сдохли! Лучше бы я сама умерла!..»

Время унесло с собой боль, но оставило взамен воспоминания. Все чувства, бывшие некогда барханами, по которым она пробиралась к нормальной жизни, сжались до одной крошечной песчинки.

В этой пустоте она нашла кого-то другого. Он вдруг очнулся и стал диктовать свои правила. И потом, как бы Ви не уверяла себя, что она усыпила его, держала на привязи, ей не удалось до конца в это поверить. Он только притворился, что заснул, а на самом деле, слышал и видел все. Он был внутри, у нее под кожей, он врос в нее, и Ви не знала, как от него избавиться. Как ей вырезать его из себя наживую?

Мимо автобусной остановки машины мчались на полной скорости. Ви пришла сюда на автопилоте, ни на секунду не выпуская из мыслей слова Агаты.

Может, она неправильно все поняла? Эта несчастная дуреха никак не тянула на убийцу. Теперь, когда Ви осталась одна, ей начало казаться, что у нее просто разыгралось воображение. Ну что Агата могла сделать с телом? Спрятать? Куда? Пэйдж бы нашли. Или не там искали? Бред. Вряд ли Агата была мастером по заметанию следов.

Когда подъехал автобус, Ви ловко запрыгнула по ступенькам и приложила карточку к валидатору. Хотелось поскорее вернуться домой, посмотреть сериал и, обнявшись с ведром мороженого, выкинуть из головы лишние мысли. Правда, сделать это сейчас, после того, как она уже узнала что-то такое, чего знать не должна была, будет в разы тяжелее.

Большая часть кресел пустовала. Новые пассажиры рассыпались по салону, поторапливаясь занять лучшие места. Дверные створки закрылись, но водитель не спешил давить на газ. Город, расцветший от вечерних огней, с любопытством заглядывал в окна, призывая посмотреть на него в ответ. По крайней мере, смыл с себя серость.

Задние двери распахнулись снова. Судя по звукам, в них влетело торнадо. Разгоряченное и взъерошенное оно без спроса уселось рядом и с громким выдохом откинулось на спинку сидения. Сердце подпрыгнуло почти до горла. Сделав один оглушающий удар, оно встало как заглохший мотор в ожидании нового запуска.

Ви вытаращилась, растерянно подбирая нужный вопрос. Фойербах втиснул в проем между рядами свои длинные ноги.

Автобус поехал. Она осталась запертой вместе с ним в этой консервной банке.

— Ненавижу, блядь, автобусы, — ругнулся он, выставляя в проход правое колено. — Хоть кто-то о высоких людях думает?

Другое колено невзначай прижалось к бедру Ви. Она прекрасно это почувствовала, но почему-то притворилась безразличной.

— Что ты здесь делаешь?

Он дернул молнию на куртке и быстрыми движениями дважды приподнял воротничок рубашки. Волосы, раскиданные от бега, белой паутиной переливались на свету.

— Шел за девчонкой, — сказал он, все еще пытаясь отдышаться. — Остановился бычок выкинуть, а она взяла и исчезла! Пришлось бежать, а у меня, знаешь, дыхалка уже не та, чтоб за школьницами гоняться.

— Незаметно.

Его крепкая рука не касалась ее, просто лежала сзади, но и развязности этого жеста хватало с лихвой. Ви уже думала сорвать со стены аварийный молоток и треснуть Фойербаху по затылку изо всех сил.

Печка почти не работала и внутри было ненамного теплее, чем снаружи, зато Фойербах мог заменить собой целую батарею. Жар его тела ощущался на расстоянии. Ви ерзала, будто в обивке спрятали острое жало канцелярской кнопки. Понятия не имея, как себя вести, она с перепуга так прикусила щеку, что теперь из ранки во рту сочилась кровь.

— Что с тобой? — с издевкой спросил Вильгельм. — Живот крутит?

За неделю, прошедшую без его общества, Ви скопила целую кучу оскорблений, но пока вспоминала их все, онемевшая от непредвиденной близости, автобус подскочил на бугорке асфальта. Фойербах удержал Ви подле себя, когда ее подбросило в воздух.

— Куда собралась? — Неуклюжий рывок к потолку его рассмешил, но он с успехом средней величины постарался не орать на полсалона раненой гиеной. — Я только пришел, а ты опять убегаешь. Держись, пока тебя в стратосферу не забросило.

Его покровительственный тон подливал масла в огонь. Ви искала повод съязвить. И он, конечно, был. Фойербах позволял себе слишком много и делал это так непринужденно, словно много раз пудрил доверчивым глупышкам мозги.

«Так и есть, — тревожно звенел внутри голос интуиции. — Рассчитываешь на дурочку? — Она со страхом всматривалась в его лицо: задорный взгляд лукавых глаз обжигал неприкрытой самоуверенностью. — Все ясно. Нашел легкую добычу?»

В грудь словно швырнули булыжник. Ви попыталась поглубже нырнуть в толстовку, чтобы спрятать в ней не только щеки, но и свои чувства. Она ненавидела Фойербаха за то, что он искал с ней встреч, но еще больше ненавидела себя за то, что ждала их. Зачем? Эта крошка ее души, слабая мелкая дрянь, не знала или не признавалась. Второй вариант был в разы хуже. Нужно было быть жестче — ему не давать спуску, а самой скрыться за щитом безразличия.

— И зачем ты так несся? Что-то важное или как обычно — пришел надоедать?

Сидение вибрировало от быстрой езды. Двигатель натужно тарахтел где-то во внутренностях автобуса и был в этой беседе третьим. Когда Фойербах наклонился, Ви забыла отпрянуть. К своему удивлению, она уловила свежий аромат бергамота, приятно оттеснивший стойкий запах новой кожаной обивки кресел.

— А че жмешься-то, ехидна? — проворковал Фойербах. — Замерзла или соскучилась?

Шепот ее ошпарил. Она злобно отфутболила его коленку.

— Была бы поласковей, я бы, может, и погрел тебя, — пока Ви еще ничего не успела сказать ему наперекор, он выхватил ее ладонь и прижал сначала ко лбу, а потом к шее. — Чувствуешь? Шпарит на всю.

Нежная, почти прозрачная кожа наощупь походила на кальку. Трогать ее было... Пришлось старательно зачеркнуть слово «приятно», лезшее на ум. Любопытно. Это слово подходило ей больше. Ведомая рука скользила медленно, вымеряя каждый дюйм, и уже поползла дальше, через кадык, ниже, к ключицам. Пуговицы, расстегнутые у горла, никак этому не препятствовали.

Ви окончательно перестала понимать, что происходило. Вот, что случилось с Агатой? Вот так он ее охмурил? Не нужно много ума, чтобы соблазнить юную девушку. Парочка комплиментов, чуть побольше внимания и дело в шляпе!

Автобус тормознул на остановке, открывая морозному ветру путь внутрь. Мозги остудились. Ви резко рванула запястье. Кулак, который вновь сжался в кармане, пылал огнем.

— Сменил парфюм?

Его довольная физиономия сверкала не хуже начищенного пенса.

— Спасибо, что заметила, — от его важного вида Ви тоже разобрал смех. — Иногда в таких вещах тяжко разобраться без женщины.

— Не смеши! Я ни за что не поверю, что у тебя нет подружки, с которой ты мог бы посоветоваться. Как же та... — Пока они отъезжали, Фойербах явно прикладывал все свои умственные усилия, чтобы понять, о ком шла речь. — Красивая азиатка.

— Рей? Да, Рей — очень красивая женщина, но не в моем вкусе.

— А! Старовата?

Радость отвалилась от его лица как плохо приделанная маска.

— Нет, замужем. Зато я свободный человек, если ты к этому выруливаешь. Можно было просто спросить.

Ви фыркнула, отворачиваясь к стеклу.

— Умоляю! Мне все равно.

Но в отражении выжидал момента оппонент похуже. Пока Вил не видел, ее точная копия ухахатывалась, тыча пальцем в солнечное сплетение.

«Вранье! — кричала синеволосая гадина. — Ты врушка!»

Ви готова была убиться об стену, лишь бы она заткнулась.

— Да я так и понял, — злорадствовал Фойербах. — Ник сказал, ты про меня много спрашивала.

Это был удар ниже пояса. Ви разинула рот, но не выдавила ни звука. Мелкий предатель! Не получит никаких денег!

— Что?! Нашел, кого слушать! Зачем ты вообще мне его подсунул?!

— Пока он за тобой приглядывал, ты за ним приглядела, а мне спокойнее. Он хороший пацан, получше многих, так что зря ты.

Она представляла, с каким удовольствием дернула бы на куртке бегунок расстегнутой молнии, чтобы до боли прищемить ему подбородок.

— Хороший. Только продажный.

— Не без этого. Ты тоже не ангел, но я закрываю глаза на твои повадки бешеной собаки. Я, кстати, в твоем возрасте тоже был постоянно злой. Сколько тебе там? Тринадцать? Потом пройдет.

Ви не хватало воздуха. Негодование плотным кольцом обернулось вокруг горла.

— Только не надо баек про свою молодость. Я это слушать не хочу. Ты понятия не имеешь, с чем сравниваешь.

— Да, мне тогда тоже казалось, что мои проблемы смертельны. Как видишь, их можно пережить.

— И что у тебя были за проблемы? В школе обижали или девчонки не давали? Просто трагедии!

Вил показательно прикрыл веки, перебарывая раздражение.

— Ты там на родине тоже была такая бесстрашная? Ремнем не пороли? Видимо, нет, а то бы язык лихо укоротился.

— А вот тебя, наверное, знатно лупили. Чем-то тяжелым.

Голубые глаза перестали разбрасывать вокруг слепящие искры. Безмятежное балагурство закончилось. Ви внутренне сжалась, ощущая, как облако его ауры, тяжелое как свинец, захватывало ее в свои объятия.

— Мне больше нравилось, когда ты помалкивала, — отчеканил он и больше не сказал ни слова.

Следующие несколько минут они ехали в полном молчании. Настроение совсем испортилось, и Ви чувствовала себя так же, как чья-то жвачка, прилепленная на спинке сидения прямо перед носом. Раздавленная и пожеванная событиями сегодняшнего вечера она надеялась поскорее оказаться дома, но автобус по закону подлости полз со скоростью улитки. От повисшего напряжения хотелось сбежать подальше, чтобы не быть рядом с Фойербахом еще хоть секунду.

Он вдруг поднялся и схватил ее за локоть:

— Идем.

Ви нервно вгляделась в мрачные переулки, но ничего там не узнала. Пусть многоквартирные дома в разных частях города и походили друг на друга как братья, они все же не были близнецами.

— Нет, — сказала она в полной уверенности, что этот слепой крот в темноте перепутал остановку. — Еще не доехали.

Как только автобус остановился, Фойербах выдернул ее наружу и повел вглубь дворов.

— Я с тобой никуда не пойду!

Пока она лихорадочно выкручивалась из его захвата, он ловко стянул с ее головы капюшон и намотал на кулак.

— Пусти! — упиралась она, стараясь совладать со страхом. — Я тебе не собачка!

— Иногда напоминаешь. Такую крошечную и трясущуюся. Возомнила себя овчаркой, вцепилась в пятку и грызет, а если рядом с ней топнуть посильнее, она возьмет и от инфаркта откинется.

Сердечный приступ уже и впрямь показывался на горизонте. Во рту пересохло. Ви сдавила челюсть, чтобы унять зубную дробь.

— Успокойся, — сказал Фойербах, когда они вошли в подъезд и встали у лифта. — Хочешь, чтобы твои узнали, что ты на ночь глядя сбежала из дома, пока никто не видел? Просто будешь под присмотром, чтобы ты еще куда-нибудь не пошла и не шаталась по городу одна. Утром я отвезу тебя домой. Во сколько Эрик возвращается? В восемь?

«Ах ты! Все выгадал! Знал, что он сегодня в больнице! Хорошую отмазку придумал, не подкопаешься!»

Он открыл дверь, но Ви не спешила бросаться в разинутую пасть квартиры, хоть та и ждала, когда в нее шагнут без оглядки.

— Заходи. Я живу один.

«Матерь божья! И мне должно стать от этого легче?!»

— Я отъеду ненадолго. Надо помочь убрать зал после дискотеки и машину забрать. Если что — пиши, номер у тебя есть.

Когда он ушел, Ви вытерла о джинсы потные ладони. По ней как будто прокатился самосвал. Ее всю колошматило от злости и бессильной обиды на саму себя. Опять она, идиотка, осталась наедине с мужчиной на его территории. Дед бы ее прибил. Что уж, она и сама готова была забить себя до смерти.

Не в состоянии стоять, она сползла по стене и присела на корточки, пытаясь выдрессировать сердцебиение. Смелости и самообладания хватило ровно настолько, чтобы не изобличить масштабы своего реального страха, пока Фойербах был поблизости, и теперь Ви мутило от перенапряжения. Время шло, а она все не двигалась с места.

Вдруг она зря переживала? Вдруг он ничего бы ей не сделал, а она уже напридумывала всякого и теперь тряслась в прихожей как букашка? Не все же мужчины при любом удобном случае стремятся залезть ей под одежду. Это уже паранойя. Фойербах — друг Эрика, не станет же он...

«Да, убеждай себя! А тот кем был? И что, не стал?»

В кармане по-прежнему лежал баллончик. Если что, она смогла бы защититься.

«Ага, надейся. Посмотри на него и посмотри на себя. Какая ты наивная, если думаешь, что с ним справишься. Ты не справилась даже с Алеком, а Фойербах больше него в два раза».

Ви встала, устав слушать тишину, без всякой надежды покрутила замки и с тоской выглянула в кухонное окно с четвертого этажа. Пожалуй, она могла бы сползти по водосточной трубе, но для таких фокусов было все-таки высоковато. Пришлось смириться и найти в себе еще каплю стойкости. Дважды пройдясь по квартире туда-сюда, Ви осторожно заглянула во все комнаты, но никак не решалась войти хоть в какую-то.

Кухня показалась ей оптимальным вариантом. К тому же, из-за волнения перед походом на вечеринку она с самого утра ничего не ела и теперь желудок неприятно ныл. Увы, в холодильнике доживали свой век одинокий престарелый банан, кетчуп и молоко, которое, судя по консистенции, готовилось выползти на волю. Особо не разгуляешься. В шкафчике над плитой нашелся последний пакетик чая, а вот чистую чашку отыскать было труднее. Большая часть из них стояла на столе, окольцованная кофейными ободками, а в раковине помимо прочего громоздилась Пизанская башня из тарелок, опасно кренившаяся влево.

К своему удивлению, Ви обнаружила, что страх отступал, и квартира Фойербаха не вызывала в ней должного ужаса. Совсем осмелев, она даже вошла к нему в спальню почти без угрызений совести. В конце концов, сам он в ее комнату заходил!

Прикосновение женской руки здесь еще не угасло. На постели лежало розовое покрывало, а на резном карнизе колыхались кружевные занавески. В дальнем углу стоял туалетный столик, на котором вместо косметики возвышались груда бумаг и стопка тетрадей, а на спинке стула в накидку висели три или четыре цветные рубашки. Пальцы машинально зацепились за воротничок верхней. Ви разгладила складки, прошлась ладонями по плечам... будь в этой рубашке ее хозяин, смогла бы она сделать то же самое? Она попыталась представить перед собой Фойербаха. Что-то здесь било ей по мозгам, раз она начинала фантазировать о том, как стала бы касаться его по своему желанию.

На фоне этих стен в отражении зеркала Ви выглядела неловко чужеродной. Кто-то отклеил ее с подложки для стикеров и зачем-то прилепил туда, куда она не подходила по форме. Она четко видела здесь Фойербаха, сидевшего за проверкой контрольных работ, склонившегося над столиком своей бывшей невесты, но что здесь забыла она сама? Лучше было не всматриваться. Она отвернулась к окну, на подоконнике которого несчастные растения молили о смерти или о капле влаги. Ви полила их из кружки и, уже уходя, случайным взглядом подцепила на комоде две фоторамки. Обе лежали стеклом вниз.

В одну из них вставлялась совсем старая фотография: два мальчика, похожие друг на друга, позировали на баскетбольной площадке. Фойербах был долговязый, лохматый и смешной, еще подросток, а парнишка рядом, от силы лет одиннадцати, очень смущенный и словно потерянный. Второе фото — с девушкой в цветочном саду. По тому, как нежно льнула она к своему спутнику, не составило труда догадаться, какие отношения их связывали.

«Надо же! — удивленно подумала Ви, разглядывая пышные кудрявые волосы и пухлые щечки. — На вид очень милая. И что ты в нем нашла?»

Квартира Вила, 22:03

«Купи еды!» — грозно приказывало сообщение на смартфоне.

Когда Вил вернулся с коробкой пиццы под мышкой, в квартире было обыденно тихо. На секунду ему даже показалось, что Ви сбежала. Он бы не удивился, если бы она умудрилась спуститься по водосточной трубе или связала из его вещей канат, чтобы прыгнуть вниз с тарзанкой.

Но в гостиной все-таки горел тусклый огонек настольной лампы. Это было странно... он уже отвык, что кто-то мог ждать его здесь.

Ви спала, свернувшись на диване калачиком. Не посмев потревожить ее сон, Вил вышел и вернулся, когда закончил все дела, — переоделся, разобрал пакеты с продуктами, перемыл всю скопившуюся посуду и сварил в турке какао. Гостья так и не проснулась. Он долго стоял, рассматривая ее с высоты своего роста. Пятки в белых носках подрагивали от напряжения как у спящего котенка.

«Охотишься?» — со смехом подумал он и присел, опустив кружку на пол.

Свежее личико, обрамленное налипшими прядями волос, выглядело очаровательно. Длинные брови не хмурились. Виви расслабилась и больше не казалась слишком серьезной. Это была сама невинность во плоти, пока спала зубами к стенке. Она тихо посапывала, а Вил сидел рядом и вслушивался в ее дыхание. Рука легким движением отогнула ворот сиреневой водолазки.

Шрам был короткий, некрасивый, от штопанной раны, походил на заживший порез. Чересчур заметный на нежной шее, но всегда удачно замаскированный то лентой, то одеждой под горло.

Виви поморщилась, а Вил отстранился. Румяная и помятая после сна она напоминала ему детеныша, не вовремя оторванного от матери. Обнаружив его так неожиданно и так близко, она замерла, редко смежая веки.

— Чего пугаешь? Уселся тут как маньяк.

Он поднял с пола кружку.

— Наслаждался тишиной без твоей бубнежки. На, — Ви приняла напиток. — Бедняга, изголодалась за час.

— Плюнул, небось?

— Нет, член макнул, — видя, как она зависла, он добавил: — Шутка! Пей. Пятнадцать минут эту хренотень наваривал, — Виви подтянулась повыше. Вил откинулся на спинку дивана. — Давай, рассказывай. Какой черт тебя на дискотеку принес?

— Пришла потанцевать.

Она трусливо придвинулась к подлокотнику, а Вил подался вперед. Права на прикосновения он не имел. Все предлоги были жалкими и очевидными. Его ладонь примостилась рядом с ее крошечной ножкой, в надежде, что та сама случайно до него дотронется. Ви поджимала мизинец, неотрывно вглядываясь в чашку, и обкусывала губы от смущения.

— Заметил. На моих нервах ты отлично выплясываешь.

Заточенный взгляд пронзил его насквозь.

— А ты бы мог получше выполнять свою работу. Не меня выслеживать, а смотреть, чтобы дети не проносили с собой спиртное.

— В трусы им залезть? — Ему понравилось, что она перестала увиливать от прямого контакта. — Так ты же первая в меня камень кинешь. Кто хочет, тот напьется, как бы их не шманали, уж поверь. Я вот всегда шел на опережение — сразу пьяным приходил.

Ви скорчила осуждающую мину.

— По-твоему, это достижение?

— Scheiss. Ты с рождения такая зануда?

— А ты с пеленок оболтус? Как тебя только в учителя занесло!

Вил засмеялся. Он и сам понятия не имел. Все случилось так быстро... он цеплялся за любую возможность уехать из дома, кем быть в будущем он не думал, да и к глобальной мечте не стремился. Жизнь швыряла его из стороны в сторону как оторванный лист, а он умело приспосабливался к ее переменам.

— Я не парился над выбором профессии. Из гимназии меня выперли за хулиганство. Директор устал за четыре года и сказал отцу забрать меня подальше.

— Я устала от тебя за четыре минуты, представить не могу, что будет если терпеть тебя четыре года!

— Спасибо, стараюсь. В других школах меня тоже с трудом терпели и перекрестились бы, если б узнали, что я детей учу. Мне там ничего хорошего не пророчили. Была одна училка... громче всех кричала, что скорее помрет, чем я сдам экзамены. Не поверишь!.. Я сдал, а она через месяц взяла и откинулась. Как рассчитала!

Ему эти события казались уже такими далекими, как будто происходили не с ним. В один момент он моргнул и переместился из детства во взрослую жизнь, а дальше стал бегать в колесе однообразных дней как подопытная крыса.

Ви так глубоко вдохнула, что могла бы за раз поглотить весь кислород в комнате. Она заслонилась веером пальцев, сдерживая смех.

— Мда. Мне смеяться или плакать?

— Лучше ответь на мой вопрос. Зачем ты пришла? Совесть гложет? Героиней хочется быть? Просто интересно, когда до тебя дойдет значение фразы «не привлекать внимания»? Объясняю. Это значит тихонько сидеть в своей норке, грызть там орешки, конфетки, что еще ты там ешь? А не лезть во все дырки, размахивая шашкой направо и налево! Хочешь казаться хорошей, да? И как? Получается?

— Как бы не получалось, — снова озлобилась Ви, — я по крайней мере пытаюсь, Фойербах.

Градус беседы опять подскочил к ощутимому пределу. Бесконечная партия в пинг-понг, где они с вывертом перебрасывали подколы через барьер вежливости, могла продолжаться до самого утра. Надо было признать, что оба они слишком явно различали слабости друг друга.

Вил разочарованно цыкнул:

— Можешь звать меня Вилом.

— Не могу, — со всей строгостью в голосе отчеканила Ви.

Нежные сумерки гостиной стирали между ними дистанцию. Обстановка располагала к откровенным разговорам или к откровенным поцелуям.

Вил понимал бы, как себя вести, будь она старше и не имей никакого отношения к Эрику. Тогда он бы не растерялся, а сейчас сидел как дурак и пялился на нее, перебирая в воображении занятные картинки — все, что ему оставалось. Он невольно представил ее вместо той молоденькой вертихвостки, которая полгода назад скакала на нем на заднем сидении машины. Ви наверняка вела бы себя по-другому. Тише, осторожнее. Он бы раздел ее сам, и он был бы сверху. Каково было бы ей тогда держать свою броню? Смогла бы?

Ви явно догадывалась, о чем он думал. Ее невидимая рука схватила его за шею и придушила до пробелов в сердечном ритме. Вил тяжело сглотнул и выдавил многозначительную улыбку, не переставая смотреть ей в глаза:

«Вместо этого могли бы по-тихому пососаться. Так, на пробу. Ради интереса. Не говори, что тебе не хочется. Или нужно настоять? Скажи, как сделать, и я сделаю».

Виви транслировала довольно ясный ответ:

«Даже не вздумай лезть! Я тебе это какао за шиворот вылью!»

Он не стал напирать, хоть и знал: она бы уступила, если бы он надавил.

«Немного надеялся, если честно. А настаивать не буду. Наврешь потом, себе в первую очередь, что ты была против, а я, гондон, заставил».

Этот диалог между ними не состоялся, но нить беседы так натянулась, словно они произнесли каждое слово. Ви отстранилась, нервно заправляя волосы за уши. Вил поднялся.

— Пойду покурю.

Пока он шел на кухню, немного отлегло. Он стоял у открытого окна, чувствуя, как поток прохладного воздуха обнимал его за плечи. Гул холодильника раздражал. Вил достал бутылку пива: оно еще не остыло, но было уже не до того.

«Угомонись. Подыши. Не будь мразью, — говорил он себе, тупо уставившись в стекло. Сквозь дымную завесу блестели два горящих глаза. — Девчонке семнадцать лет, всякого дерьма повидала, хуле ты еще пристал? Потом подрочишь и хватит с тебя. Ей хоть семнадцать есть? У нее фальшивое имя, может, и возраст тоже. Че-ерт, твою мать!»

Он не услышал, как она появилась рядом. Как будто переместилась с дивана прямиком ему за спину. В отсветах на стекле Вил увидел ее мрачный молчаливый силуэт, сложивший на груди руки не то в защитной, не то в закрывающейся позе... впрочем, разница не велика.

«Отвечаешь зло и смотришь так же. Зачем тогда идешь за мной?»

— Я за пиццей, — сказала она. Ведьма, точно. Как она узнала, о чем он думал?

Ви подошла осторожно и подтянула к себе коробку, лежавшую на подоконнике. Один кусок пиццы взяла себе и тут же жадно впилась в него зубами, оттягивая расплавленный сыр, а второй протянула Вилу. Он отказался. Не любил курить и есть одновременно.

— Как тихо. Даже шума от дороги не слышно. И холодно, — потянувшись, Вил закрыл створку. — Раз уж мы наедине, я хотела у тебя кое-что спросить.

Ночь давно расплескала между домов тьму, но крошечные фигурки людей все еще перемещались по пешеходным дорожкам. Отсюда открывался вид на оживленную часть улицы. Вдали с перебоем горела вывеска круглосуточного супермаркета, и кое-где уже мерцали рождественские огни.

— Слушаю.

— Что за конфликт у вас с Мэттом?

— С кем?

Она цыкнула.

— Не придуривайся. Из-за Алека он, что ли, на тебя взъелся?

— Понятия не имею.

— Врешь.

Врал. Виви повернулась к нему в пол-оборота. Он чуял запах, шедший от ее кожи, какой тут к чертовой матери Мэтт? Вил наклонился, чтобы уловить аромат точнее. Сладкий персик и мед... какой-то крем. Ее забавное веснушчатое личико вмиг стало смущенно-тревожным.

— У тебя свои секреты, у меня свои. В конце концов, я даже не в курсе, кто ты такая. Как тебя зовут, девочка?

Ви подалась назад и уперлась лопатками в холодильник.

— Опять забыл? Тебе бы витамины попить. Для памяти. Что вы сделали с Алеком, расскажешь? Почему Мартин целую неделю в школу не ходит?

— Во всех красках расписать?

Она ловко ускользнула от близости, а он от прямого ответа.

— Мог и на видео заснять. Не пришлось бы ничего пересказывать.

Вил поперхнулся пивом и заплескал брызгами грудь.

— А ты кровожадная зверюга!

— Я пошутила.

— Не уверен. С чего ты вообще какой-то конфликт выдумала?

Если бы он начал объяснять, она бы развернулась и ушла, а ему слишком хотелось, чтобы она осталась, чтобы говорила с ним не только сейчас, но и завтра, послезавтра, каждый день. Если бы он рассказал, она бы решила, что была права насчет него с самого начала.

— Догадалась.

— Раз такая догадливая, будь умней и держись на всякий случай подальше от этого козла. И так суешься, куда не попадя, все тебе надо знать. — Ви мило сморщила нос. Ломтик пепперони опасно съезжал по краешку надкусанного треугольника. — Или уже все, научилась на своих курсах и теперь как Джеки Чан одна раскидаешь целую толпу?

Губы у нее дрогнули, но она не позволила им растянуться в ухмылке.

— Я туда больше не хожу. Мало толку.

— Зря. Уж лучше, чем ничего, — он облокотился на подоконник, не отрывая от нее взгляда, а Ви притворялась, что занята пиццей и сосредоточенно жевала корочку. — Как тебе в новом городе?

Повисла тишина, но теперь Ви снова смотрела на него, не скрывая настороженности.

— Странно, — сказала она тихо, словно задним числом удивляясь, что Вил об этом спросил.

— Не на своем месте? — В ответ ему задумчиво кивнули. — Скучаешь по дому?

Она становилась все мрачнее, будто он тянул из нее признания раскаленными щипцами. Явно оценивала, стоило ли вообще говорить с ним.

— Ты сломалась? — хохотнул Вил. — Или это запретная тема?

— Нет. Не запретная. Но зачем это?

— Gott! Потому что люди иногда разговаривают друг с другом. Нормально разговаривают, а не рычат. И потому что я знаю, что бывает паршиво, когда уезжаешь из дома. Особенно первое время. Даже если твой дом — филиал Ада.

— А ты? Скучаешь?

— Нет. Уже нет. По брату — да, по паре родственников, но в целом отболело.

— Это он, там, с тобой на фотографии?

Уже разведала. Неудивительно.

— Да.

Он задавал наводящие вопросы в надежде узнать о ней немного больше, а она выкладывала перед ним карточку с переводом хода.

— Я домой все равно пока не попаду. Бесполезно скучать.

— Поедешь назад, когда сможешь? — не понимая, почему его это задевало, Вил постарался скрыть в голосе расстройство.

— Не знаю. Я пока без понятия, что будет дальше и...

Ви осеклась, будто ляпнула или собиралась ляпнуть что-то лишнее.

— И? Давай, скажи! Я не ударю тебя за откровенность. Я-то, наверное, мог бы понять тебя лучше многих.

— Ты? Серьезно?

— Серьезно. Так что ты хотела сказать? Не знаешь, что будет дальше и?

Лицо ее стало каким-то пустым. Секунду назад ему казалось, что она даже поддразнивала его, а теперь вдруг спрятала свои шипы, и так же, как тогда в прихожей, он ощутил ее страх, понял сейчас, что увидел ее без щита и копья. Совсем без защиты.

— Что делать? Что я здесь делаю? Мама мечтала, чтобы я получила в Англии высшее образование, но все должно было быть не так.

— Да, жизнь часто оказывается не такой, какой мы ее представляем. Ничего, стукнет восемнадцать, станет еще хуже.

— О, спасибо. Вы философ?

— Куда мне! Покажешь парочку приемов? Я заинтригован.

Ви отвернулась, собираясь уйти, но голос у нее звенел усмешкой.

— Отстань уже.

У него был план, чтобы она не ушла и не заперлась от него в спальне. Кто отказался бы от игры в приставку? Виви — точно нет. Она долго перебирала диски, сидя на коленях у телевизора, пока Вил с удовольствием наблюдал за ней со спины и потягивал пиво. В принципе, ему больше ничего и не надо было, он мог бы до утра следить, как она что-то делала, не обращая на него внимания.

Уже после двух, когда пицца была доедена, его переборол сон на середине фильма, про который он и не вспомнил бы утром. Ви выключила телевизор. Несколько минут сидела рядом в полной темноте, теперь словно забыв про свой страх.

— Эй... — позвала она. — Может, пойдешь туда?

— Спи там. Там удобнее.

— Мне как-то... некомфортно.

— На двери есть замок, если ты об этом. Можешь закрыть.

— Нет... Я... Это твоя кровать и...

— Чистое белье в шкафу. Возьми, что тебе нужно.

Ви ушла, но вернулась и принесла с собой плед, а потом долго искала длинную сторону, чтобы накрыть ему ноги. Стояла над ним, не догадываясь, что он думал заставить ее лечь рядом.

— Ты должен меня отвезти, помнишь? Утром. Я поставлю будильник.

Ее пальцы почти его не коснулись, когда она положила одеяло ему на плечи. Вил чувствовал их на себе всего секунду... этого было так мало.

— А я ведь и правда могу увезти тебя... в смысле, украсть. Похитить.

— Неужели? — притворно изумилась девчонка. — Буду иметь в виду. Только не забудь сказать об этом моему деду.

Он вытащил руку и аккуратно взял Виви за запястье. Мог бы и два таких обхватить за раз, такое оно было тонкое. Она одеревенела.

— Что? — Тон изменился. Стал жестче. Как будто наждачная бумага скребнула ему по шее, как будто Ви все время ждала, что он полезет к ней и вот — дождалась. Ладонь у нее так сжалась в кулак, что под кожей прощупывались жилы.

«Посиди здесь еще немного».

— Ничего. Иди.

Растянувшись, насколько позволял диван, Вил до самого последнего шага разбирал, как смешно топали по полу ее пятки. Щелкнул замок. В квартире завелся вигт, а он этого не заметил.