Ложь 48. Ира
Ложь 48. Ира
Это было зимой. Кажется, в январе. Мама укутала меня в тёплую одежду, надела две кофты, колготки под штаны и неудобную громоздкую шапку, от которой лоб постоянно чесался. Всунула в руки санки, поцеловала в щёку и вытолкала из дома.
В детстве я любила зиму, морозы и хрустящий под ногами снег. Я выходила на площадку перед домом и играла с соседскими детьми: мы строили горки, катались на санках, смеялись, играли в снежки, барахтались в сугробах, а потом приходили домой вспотевшие, мокрые, но счастливые.
Мама не разрешала уходить далеко от дома, но мне и не хотелось. Детская площадка была для меня целым миром. Я могла играть в дочки-матери, лепить снеговиков, крепости, пиратские корабли, замки и даже космические станции. Можно было творить всё, что вздумается, лишь бы хватило воображения.
Но в тот день случилось то, чего я ни разу себе не позволяла.
Я покинула детскую площадку, сбежав от пристального взора окон жилого комплекса, а, следовательно, от присмотра матери. Она, наверное, даже не заметила моего отсутствия. Может быть, была занята (работала журналистом, постоянно сидела за компьютером и что-то писала), а, может быть, просто занималась домашними делами.
Я ушла с площадки, потому что Миша Попенко, мальчик с соседнего подъезда, предложил сходить в ларёк. У него было две сотки, которые ему подарила бабушка на день рождения, и он решил накупить всяких сладостей втайне от матери.
Побросав санки, совки, лопатки, мы направились вслед за Мишей совсем забыв о строгом наказе родителей не покидать площадку.
Ларёк находился сразу за жилым комплексом рядом с проезжей частью. На самом деле, не слишком далеко: стоит только завернуть за угол, а там метров сто, и уже на месте, но тогда этот путь казался невероятно огромным.
Это произошло, пока Миша покупал сладости. Я увидела машину, остановившуюся недалеко от ларька: меня привлекла красная игрушка, болтающаяся на зеркале подобно маятнику. За рулём сидела женщина, на пассажирском – мужчина. Они улыбались, что-то говорили друг другу, а потом поцеловались.
Я не сразу узнала его. Лишь когда мужчина выбрался из авто, нагнулся, чтобы попрощаться с женщиной, я поняла, что это отец, а дама за рулём – не моя мать.
Марина показалась мне невероятно красивой женщиной. Красная помада на губах, прическа, дорогая одежда. Тогда она была гораздо симпатичнее мамы, которая постоянно торчала дома и с головой уходила в написание статей. Сейчас, думая об этом, я понимаю, почему папа ушёл. Но тогда я не понимала.
Я разозлилась на него. Бросила друзей, рванула обратно домой, не знаю, как добралась до квартиры. Единственная мысль, крутящаяся в голове: рассказать всё маме. Я не понимала, как отец мог целоваться с другой женщиной, не знала, почему он улыбался, выглядел таким счастливым. Обида, злость, непонимание, разочарование: вот, что я чувствовала, колотя маленькими кулачками в дверь.
Когда мама открыла, я влетела в квартиру и с порога рассказала о том, как увидела отца с другой женщиной. Тогда мне казалось, что это единственный правильный выход, теперь же я понимаю, что нет.
Мама лишь потрепала меня по голове и сказала:
- Я же просила тебя не уходить с площадки.
Я разозлилась ещё сильнее: как так? Она узнала, что отец ей изменяет, но при этом улыбается и отчитывает меня.
Я думала, что, если мама узнает, всё встанет на свои места. Она отругает папу, тот бросит ту женщину, и всё будет как раньше. Но вместо счастливого воссоединения, я получила тонны скандалов и криков. Отец ушёл из дома, затем родители развелись.
Я часто думаю о том, что было бы, если бы я ничего не рассказала. Ведь, по сути, я виновата в том, что отец бросил маму, а та разболелась и умерла. Я убила свою мать. Всё из-за того, что я не умела держать язык за зубами.
Я послужила исходной точкой произошедшего, и с тех пор пообещала, что никогда больше не буду ей. Не хочу стать пулей, разрубающей оковы иллюзии. Хватит с меня.
Сейчас же, когда я решила не вмешиваться в происходящее, все почему-то обернулись против меня. И, знаете, что? Мои глаза будто открылись. Словно кто-то перевернул песочные часы, и я смогла посмотреть на мир с совершенно с другого угла.
Элли никогда не была моей лучшей подругой. Я её такой сделала, потому что Макеева единственный человек, с которым я неплохо общаюсь.
Элли лишь иллюзия друга. Появлялась в моей жизни в двух случаях: поныть про парней/жизнь/неудачи, обсудить что-то, либо попросить о помощи.
Меня это всегда устраивало: Макеева говорила только о себе и никогда не интересовалась мной. Это было на руку, ведь я не любитель откровенничать.
Может быть, я сама превратила нашу дружбу в подобное, а, может быть, дружбы никогда и не было.
Не знаю, в какой момент всё изменилось, но после попытки Макеевой выставить меня виноватой, я поняла, что больше не хочу всего этого. Встреч в кафешках, прогулок, вечного нытья про личную жизнь, про сумочки, которые она не смогла купить, про дорогие наряды, про выпускной, про парней.
Назаров тоже хорош. Сначала подлизывался, набивался в друзья ни с того, ни с сего, а тут я просто «сохранила секрет подруги» и всё. Уже другой человек. Не Ирина Ольханская, а Ирина королева вранья.
Вообще никого из них не хочу больше видеть. Ни Элли, ни Костю, ни Стаса.
О последних не слышно больше двух недель. Макеева же наседает в школе, пытаясь извиниться, и даже то, что я пересела за другую парту, не останавливает блондинку. Она раскаивается, шлёт сообщения с извинениями, звонит, подкидывает записки, подходит лично, наверное, надеясь, что я остыну и прощу её.
***
Примерно через три недели после ночной стычки, я выхожу из школы, мысленно проклиная отвратительную погоду. Сильный ноябрьский ветер хлещет по щекам, забираясь под куртку, моросит дождь, мрачное окутанное тучами небо навевает тоску. Хочется поскорее добраться до дома, заварить чай и с усмешкой наблюдать из окна за непогодой.
Натянув до подбородка куртку, быстро направляюсь к воротам школы, и уже собираюсь свернуть в сторону остановки, как до боли знакомый голос окрикивает меня.
- Ира!
Ноги прирастают к асфальту, сердце замирает. Я узнаю его. Этот звонкий всегда немного насмешливый голос, прожигающий в моей груди дыру от огромной сигареты.
Оборачиваюсь и вижу чёрный байк. Рядом с ним стоит Стас, прижимая к боку мотоциклетный шлем. Ветер теребить чёрные волосы, расстёгнутая джинсовая куртка заставляет поёжиться от холода. Я в свитере-то мёрзну, а он в летней одежде, совсем с ума сошёл!
Что ему нужно? Зачем он приехал?
Подхожу ближе.
- Если ищешь Элли, она ещё в школе, - говорю я, пряча руки в карманах.
Смотрю на парня исподлобья, чтобы моросящий дождь не пробрался за шиворот. Выглядит уставшим и замученным. Чем он занимался всё это время?
- Я к тебе, - протягивает шлем. - Садись.
Мои внутренности радостно подпрыгивают, а потом с грохотом падают на самое дно. Стоп, что? Стас приехал ко мне? Да бред какой-то. Я с ним после той ночи даже не общалась. Ах, кажется, я догадываюсь.
- Если хочешь выпендриться перед Макеевой, то без меня, - качаю головой.
- Да, не. Поговорить нужно.
Мнется, осматриваясь.
- Говори здесь.
Выходящие из ворот школы ученики начинают коситься на нас. Парочка девчонок из параллельного класса специально останавливаются, пытаясь уместиться под одним зонтом. Хихикают, о чём-то переговариваются.
- Да, Боже мой, возьми ты этот шлем и сядь на байк, - чуть повышает голос.
Поджимаю губы, забираю шлем. Стас первым садится на железного коня, я следом. Обнимаю парня руками.
Знаете то чувство, когда вроде выбрасываешь человека из головы, думаешь, что тебе плевать, уже перегорело, больше нет никаких чувств, ничего, лишь пустота. А потом встречаешься с ним с глазу на глаз, и всё начинается по новой. Словно влюбляешься заново, погружаешься в этот бассейн необузданных чувств.
Я думала, что забыла Стаса. Думала, что смогу встретиться с ним и ничего не почувствовать. Но как же я ошибалась...
Кажется, я просто очередная глупая девчонка, готовая на всё ради любимого. Пусть везёт меня куда захочет, делает всё, что пожелает. Я даже допускаю мысль, что у нас с ним может что-нибудь получиться, раз теперь его не сковывают отношения с Элли. И уже плевать, что я могу оказаться просто заменой или попыткой уйти от боли. Только сейчас я понимаю, когда Стас рядом, мне плевать на всё.
Оставив байк на улице, мы поднимаемся на лифте и заходим в студию. Я думаю, что там нас будет дожидаться Назаров, но Кости здесь нет. Квартира пустая и одинокая. Барной стойки нет, телевизора тоже, книжный шкаф пуст. Одно из кресел тоже исчезло.
Стас бросает ключи на тумбочку, но промахивается, и связка падает на пол.
- Не разувайся, - говорит. – Извини за бардак.
Ничего не отвечаю. Неуверенно снимаю рюкзак, оставляю его возле дверей, потом расстёгиваю куртку, но не снимаю.
- Выпить хочешь? – спрашивает Скворецкий.
- Нет, спасибо.
В студии беспорядок: в раковине полно грязных тарелок, везде разбросаны коробки от китайской еды, пиццы и даже суши.
- О чём ты хотел поговорить?
Наверное, сейчас он начнёт обвинять меня в том, что я знала правду, но ничего никому не сказала, но ошибаюсь.
- О Назаре.
Меня пронзает укол злости. Ну, да. О чём же ещё со мной можно разговаривать? Настроение сразу опускается на планку ниже, и желание разговаривать со Скворецким пропадает. Я должна была догадаться, надо было с самого начала сказать «нет» и пойти домой. Я злюсь на себя, на Стаса, на всю эту ситуацию. И даже на Назарова.
- Пиццу будешь? – убирает с дивана вещи и бросает куда-то в сторону, чтобы освободить место.
Есть действительно хочется, так что отнекиваться смысла нет. Всё-таки сняв куртку, кладу её на рюкзак, прохожу к Стасу и присаживаюсь. Парень плюхается рядом и ждёт, когда я возьму ломтик пиццы.
- Не злись на Костяна, - коротко бросает парень. – Он дубина. Ты в этой ситуации совсем не при чём.
Сердце радостно подпрыгивает: Стас не считает меня предательницей!
- Да плевать, - пожимаю плечом. – Это не моё дело, сами разбирайтесь. Я чужими секретами не разбрасываюсь.
- Спасибо.
Видимо, благодарит за то, что я не рассказала отцу про Назарова. Недолго Стас молчит, но я чувствую на себе его пристальный взгляд. Откусываю пиццу, начиная усердно жевать. Пытаюсь избавиться от напряжения, но оно никуда не проходит.
Я здесь. В квартире Стаса Скворецкого, наедине с человеком, который мне безумно нравится. И я ничего не могу с собой поделать. Ни со своими мыслями, ни с эмоциями, ни с телом. Хочется повернуться к парню и рассказать о своих чувствах, а потом броситься в его объятия и никогда не отпускать, но я ничего из этого не делаю, потому что это полный бред.
Стас разбит после расставания с Элли. Даже если он ответит на мои чувства, это будет лишь притворство, фальшь, попытка уйти от реальности.
- На самом деле я хотел поговорить не о Косте, - спокойно говорит он, и я замираю. - Расскажи всё, что ты знаешь, - просит Стас. – Про Элли и моего брата.
Замираю, почему-о разочаровываясь. А чего я ожидала? Что Скворецкий начнёт признаваться мне в любви?
Неуверенно пожимаю плечом, потому что чертовски не хочется обсуждать Макееву. Это же глупо!
Я поворачиваюсь к Стасу, чтобы сказать ему четкое «нет», но замираю, когда вижу умоляющий взгляд. Парень сидит в пол-оборота, правую руку положив на спинку дивана, и в этот миг мне кажется, что если я откажу в просьбе, то весь его мир рухнет и рассыплется на кусочки.
- Ну, - прокашливаюсь. – Не особо-то много знаю, - отворачиваюсь – смотреть в глаза Стаса невыносимо. – Я была в курсе, что она встречалась с неким Артёмом. Потом Элли позвала меня на встречу и сказала, что ты предложил ей встречаться, а потом попросила прикрытье её. Тогда она была на ужине с Тёмой, а ты устроил для неё вечеринку. Элли сказала, что придёт позже, и мне нужно просто отвлечь вас. Я и согласилась, а она так и не пришла, - замолкаю, вспоминая первую встречу с Костей Назаровым и Стасом. Мысленно улыбнувшись, продолжаю. – Потом на благотворительном вечере узнала, что Артём твой брат. Тогда Элли сбежала с вечера, чтобы с тобой не пересекаться. Ну, а затем было твоё похищение. Так что я больше ничего не знаю. Просто факт того, что она встречалась с вами двумя, и что её второй парень, Тёма, твой брат.
Замолкаю, разглядывая кусок пиццы. Он не лезет в горло, но я всё-таки запихиваю его в рот и заставляю себя проглотить. Интересно, какое сейчас у Стаса выражение лица? О чём он думает? Смотрит ли на меня с отвращением или же с пониманием? Почему мне кажется, что он начнёт кричать?
- Понятно, - спокойно говорит парень. – Значит, ты Элли не говорила, что её второй парень – мой брат?
- Нет. Я никому ничего не говорила, - всё-таки набираюсь смелости и поворачиваюсь к Стасу.
Он сидит ко мне боком со сцепленными руками. Смотрит на них, думает.
- Спасибо.
- За что? – не понимаю я.
- Если бы ты рассказала ей правду, она бы не пришла на семейный ужин. Я бы ни о чём не узнал.
Да, точно. Если бы Элли знала, что её парни братья, то никогда бы не допустила такой промашки. Вот это Санта-Барбара! Вот это опасность!
- Слушай, - пытаюсь подобрать слова, чтобы подбодрить Стаса, но из меня плохой психолог. – Прости, что ничего не сказала. Я думала, так будет лучше. Ты был счастлив с ней, и мне не хотелось всё рушить, - замолкаю, поняв, что мои слова никак не влияют на парня. – Когда я узнала, что отец изменяет матери, я сразу же ей всё рассказала. А потом они развелись и оставили лишь осадок после своих ссор. Иногда я думаю, что было бы, если бы я сохранила этот секрет в тайне. Может быть, наше семейное счастье продлилось бы подольше.
- Тогда всё это было бы фальшем, - смотрит на меня искоса, я лишь киваю. – Я любил её. Не думал, что, если мы расстанемся, мне будет так плохо.
- Так всегда бывает, - зачем-то говорю я, хотя понятия не имею, каково это: когда тебя предаёт любимый человек. – Потом станет легче.
Стас коротко смеётся.
- Назар так же говорит.
- И правильно говорит, - толкаю его в бок локтём. – Забей на Макееву.
Парень фыркает, откидывается на спинку дивана и смотрит на меня. Не знаю, о чём или о ком он думает, разглядывая моё лицо, но становится неловко. Нервозность усиливается, и, чтобы избавиться от волнения, я хватаю второй кусок пиццы и притворяюсь, что дико голодна. Расправившись с ломтиком, облизываю губы и бегло осматриваю стол в поисках воды, но её нигде нет.
Вновь смотрю на Стаса. Он медлит, а затем, будто бы вырвавшись из сна, протягивает руку и осторожно прикасается к уголку моих губ большим пальцем, очевидно, стирая остатки пиццы. Его касания подобны разряду тока: я разрываюсь от противоречивых желаний отшатнуться в сторону или же плотнее прижаться к его руке.
Мне страшно. Тело не слушается, цепенеет. Я ужасаюсь своему желанию сократить расстояние между нами и впиться в идеальные губы Стаса, забраться к нему на колени, почувствовать его сильные руки, хотя бы на мгновение побыть кому-то нужной.
Наверное, отвратительно-пугающее движение головой, позволяющее чуть плотнее прижаться к замершим на моей шее пальцам, заставляет Стаса дёрнуть вперёд и оказаться в опасной близости от меня. Его дыхание обжигает кожу, пальцы зарываются в волосы, а вторая рука облокачивается на диван. Чтобы не упасть, я машинально хватаюсь за плечи Скворецкого и замираю. Наши губы не соприкасаются, но я желаю этого так неистово, что хочется кричать. Между ними всего несколько сантиметров, стоит чуть наклониться вперёд и всё. И нас ничего уже не сможет остановить.
Но Стас этого не делает: его взгляд пустой и невидящий, бессмысленный, отвратительный. Парень не понимает, что делает. Ему просто нужно отвлечься, уйти от адской боли, хотя бы на время спастись в моих объятиях. И не важно, в моих или нет. Если бы здесь сидела другая девчонка, ничего бы не поменялось.
- Прости, - шепчет Стас, чуть отворачиваясь.
Парень отпускает меня и садится ровно. Молчит.
- Я, наверное, пойду, - бормочу я, пытаясь справиться с сердцебиением. Поднимаюсь на ноги, пока неистовое желание дотронуться до Скворецкого не разорвало меня на кусочки. – Можешь не провожать.
Прикусываю губу, поспешно направляясь к двери.
- Ир.
Останавливаюсь, оборачиваясь. В груди зарождается бессмысленная надежда, что парень попросит меня остаться.
- Костян в тебя по уши втрескался, - говорит Скворецкий. – Никогда в этом не признается, но он давно в тебя влюблён.
Вот, почему Стас остановился. Я нравлюсь его другу, я запретная территория. Я была в такой же ситуации, когда запала на парня своей подруги.
Неопределённо машу рукой, сбитая с толку.
- Если нужна будет помощь, звони, - бросаю я. – И хватит за Назарова всё делать, он не маленький.
Разворачиваюсь, хватаю куртку с рюкзаком и выскакиваю из квартиры. Что за чертовщина? Почему всё так сложно?