Глава семнадцатая. Под своим небом.
.— Меня зовут Люси Хартфилия, — сдержанная улыбка и теплый взгляд.
Женщина тридцати лет кивнула в ответ и протянула бумаги.
— Что ж, от лица нашего университета рада сообщить, что вы приняты на факультет культурологии на бюджет, — отдала пригласительное письмо и улыбнулась уголками губ, — через месяц можете заселиться в общежитие, предоставив это письмо. Уверена, обучение в нашем заведении поспособствует вашему будущему профессиональному росту.
— Благодарю, — Люси хмыкнула и, поклонившись всем находившимся в кабинете, покинула помещение.
Стоило двери захлопнуться, сидящие по разным углам пожилые и не очень женщины перекинулись хитрыми ухмылками.
— Хартфилия? — послышалось от одной. — Неужели того самого?
— Скажите, что мне послышалось, — цокнула языком вторая.
— Да-да, Изуми-сан, — женщина, которая общалась непосредственно с Люси, сложила руки на груди, — она дочь Джуда Хартфилия.
— Один из самых влиятельных промышленников Японии посылает свою дочь учиться в университет Киото на факультете культурологии? — изящно изогнув бровь женщина, до сих пор лишь наблюдавшая за разговором, удивилась.
— И на бюджет, наверняка, благодаря отцу поступила, — заумно подытожила первая.
— Тут вы неправы, — усмехнулась та, — своими умом и амбициями.
— Вам-то откуда знать? — фыркнули со стороны.
— Мне было достаточно с ней пообщаться тет-а-тет, — хлопнула в ладоши и окинула всех строгим взглядом, — а теперь работаем-работаем, у нас еще достаточно дел, чтобы сидеть здесь до ночи.
Грустно вздохнув, сплетницы вернулись к работе и решили оставить разговор о Люси на потом.
***
Небо до скрежета в сознании чистой голубизной светилось и завлекало взор в глубину своей бездонности. Летние солнечные лучи перезвоном сплелись между ветвей ядовито-зеленых деревьев, между прядями светлых волос, между пальцами бледной руки. Путались, щекоча кожу и глаза, заставляли Люси улыбаться и шагать чуть ли не вприпрыжку.
— Я так понимаю, можно тебя поздравить? — широко улыбаясь, произнесла Леви, наблюдавшая за всем этим.
— Поступила, бюджет, — остановившись перед подругой, произнесла Люси. — Ну что ж, одногруппница, приятно познакомиться! — звонко засмеялась и кинулась в объятия.
— Люси-и-и-и, — чувствуя крепкую хватку, захохотала, — это надо отметить.
— Так тому и быть, — ухмыльнулась Люси и потянула ту в сторону их излюбленного арт-кафе.
Она в душе будто плыла по течению, направление которому задавали легкие порывы прохладного ветра. Жара теплыми касаниями царапала легкие, хрипло отзываясь внутри прохожих чувством жажды. Бледное солнце приветливо смеялось в унисон Хартфилии, в унисон ее мечтам и достигнутым желаниям.
Люси впервые забыла о грызущем изнутри желании позвонить отцу и сказать «я скучаю». Знала, что первым ответит дворецкий, которого тот нанял незадолго до ее ухода из дома. Знала, что затем последует пару коротких — но таких мучительно длинных и режущих слух — гудков. Знала, что отец без приветствий задаст единственный вопрос, который открывал всю его сущность перед единственной дочерью.
«Как тебе живется без меня, Люси, счастлива?»..
«Нет, пап, не счастлива, — прокручивая в голове их возможный разговор, каждый раз мысленно отвечает она, — но это лучше моей прежней жизни».
Вот только никому она не позвонит — не осмелится.
Его голос — хоть и не по собственной воле — слишком грубый и сиплый. Как у курильщиков со стажем в десятки лет. Она боится этого тембра, до мурашек и сжатых ребер внутри, до скрежета зубов и звона в ушах. Казалось, при каждой ссоре ее сознание сжимали и оставляли биться в дрожи, насмехаясь над беспомощностью. Этот голос вырывал из груди самые жуткие страхи и опасения. Голос, ничего более.
Люси не могла признаться, что пугал ее совсем не голос, а его владелец.
Потому что она любила отца в детстве. А после смерти матери детство закончилось.
И, по-видимому, отец скончался вместе с Лейлой еще тогда, двенадцать лет назад.
Остался только его голос — сухой, пронизанный холодом и насквозь пропитанный виски двадцатилетней выдержки.
***
Дверь с неприятным скрежетом пропустила мужчину в комнату. Люси боязливо отошла на шаг назад, сжимая тонкими пальцами дряблую дверную ручку.
— Значит, так теперь живет наследница моей корпорации? — тихо усмехнувшись и держа одну руку в кармане, прошелся он по скромно обставленному помещению. — Из князи в грязь, да, Люси?
— Отец, — попыталась она возразить, дернув плечом, — это всего лишь общежитие, не преувеличивай.
Грузно вдохнув пыльный воздух, Джуд взял в руки рамку с фотографией и хрипло спросил:
— Думаешь, мама была бы рада за тебя? — большим пальцем протер поверхность фото, где была изображена счастливая, смеющаяся и такая искрящаяся молодостью семья.
Их семья.
Неприятно колющее сознание чувство прошлого заставило Люси подойти к отцу и выхватить рамку, смело глядя в его глаза. Внутри полыхало пламя: замерзшее двенадцать лет назад и постоянно царапающее грудь изнутри.
— Ее здесь нет, — вздохнула и сипло добавила, опустив голову, — и никогда больше не будет.
— Ты не веришь в ангелов, так? — спокойно улыбнулся тот и закинул голову вверх. — А она ведь целыми днями тебе о них рассказывала.
***
— Крылья белые-белые, мягкие-мягкие, — заглядывая в восхищенные глаза дочери, эмоционально описывала Лейла.
— И летать умеют? — удивленно спросила пятилетняя Люси.
— Конечно же! — захохотала в ответ она. — А еще у тебя есть свой ангел-хранитель, он здесь, рядом.
Девочка любопытно оглянулась, но, никого не заметив, расстроено промолвила:
— Я никого не вижу.
— Он прячется, — ободряюще положила на голову малышки руку и улыбнулась, — просто ему нельзя показываться.
— А я ведь всего лишь хочу подружиться, — грустно выдохнула она и вмиг переключилась на мать, — ты же от меня никогда не будешь прятаться?
— Обещаю, — поцеловав дочь в лоб, Лейла открыла книгу со сказками и начала читать историю, переключая внимание ребенка.
***
Нервно сжав пальцы и закусив губу, она спрятала разбитый взгляд за растрепанной челкой и старалась сохранить спокойствие, хоть сердце и разрывали болезненные «обещаю».
— Не верю, — рвано бросила и закрыла глаза, — уже двенадцать лет не верю.
Нервно усмехнувшись, Джуд подошел к стулу, сел и устало с насмешкой бросил, засматриваясь в оконную панораму:
— Я пришел в последний раз.
Люси удивленно глянула на отца, задавая немой вопрос. Но ответа пришлось дожидаться еще пару минут, пока Джуд тонул в полотне, устланном слоем шершавых серых туч. Сырость неприятным ознобом ложилась на кожу, а воздух с шипением проносился сквозняками сквозь жилища людей. Погоде не было никакого дела до серьезных разговоров.
— Предлагать вернуться я больше не намерен, — серьезно пояснил он, все так же не отрываясь от наблюдения за пейзажем, — два года было достаточно, чтобы ты решила свою дальнейшую судьбу.
— Судьбу? — насмешливо кинула она. — Я просто вырвалась из золотой клетки, которую ты мне сковал, отец.
— Я устал, — честно признался Джуд и строго посмотрел на дочь, вызвав у нее привкус сухой пыли во рту. — Сколько бы я не связывался с тобой, ты бросала трубку.
— Т-ты со мной связывался? — глотнула воздуха, резко села на кровать позади и вдруг тихо рассмеялась. — Тогда почему каждый раз в трубке я слышала голос этого Хидоки…
— Хидеки, — поправил тот спокойно.
— Да плевать! — воскликнула, сжав ладони в кулаки. — Ты каждый раз приказывал своему дворецкому раз в полгода набирать мой номер и сухо повторять формальные слова!
Джуд прищурился и взглянул на дочь, которую трясло в дикой истерике. Но в его зрачках — пусто. Даже его кожа отдавала едким холодом, который смеялся над ее юной душонкой, стремящейся найти свое место под небом.
Под своим небом.
Люси знала, что рано или поздно увидится с отцом, но даже не представляла, что будет разговаривать с его жалким подобием. С его голосом, которого боялась вот уже двенадцать лет.
— Я слишком занят для разговоров, — отчеканил тот.
— Черт подери, я твоя дочь! — громко прикрикнула она, срываясь на ноги. — За все эти два года я впервые слышу тебя, вижу и смотрю в твои глаза! — щеки покалывало от прохлады, что значило лишь одно — Люси плакала.
Она сорвала ту маску беззаботной девчушки, которая два года назад сбежала из дома к подруге, все это время перебивалась на жалких подработках, копила деньги на жизнь и параллельно готовилась к вступительным экзаменам. Все это время в груди жухлым осадком хрустело ощущение, что ее кто-то ждет. Хоть кто-нибудь.
— Если бы хоть раз мне позвонил именно ты, — сдерживая всхлипы, она дрожала от бессилия, — я бы вернулась, отец.
— Винишь меня в том, что я зарабатывал имя для будущего тебя и твоих детей? — слишком черство отреагировал тот.
— Ты не ради меня это делал, — отрицательно кивнула головой и вновь села на кровать, глотая последние остывшие слезы, — а ради себя.
— Себя? — удивленно вскинул брови.
Люси слабо хмыкнула и пронзительно встретилась взглядом с отцом.
— Мне было всего-навсего восемь лет, когда мама нас покинула, — тихо произнесла она и вздрогнула, — даже твои деньги и влияние не смогли ее спасти.
— Запущенная стадия лейкемии не поддается лечению, ты прекрасно это знаешь, — тот опустил голову и оперся локтями о колени.
— Тогда почему вы ее запустили? — обвиняюще произнесла.
— Мы пытались, но…
— Я видела, как ее шелковые волосы выпадали комьями, — сглотнув сухо перебила Люси, — помню, как тошнило желчью, как из носа постоянно текла кровь и ее постоянно бросало в жар, — глубоко вздохнула и сцепила кисти рук, — мне было восемь лет.
Липкой слизью прикоснувшись к сердцу, тишина блеском прошлась по зеркалам и скрылась в зрачках Джуда, который без эмоций слушал все, что она говорила.
— Тогда я нуждалась в отце, а не его жалком подобии, — прикусила губу и шикнула, — не в его имени и деньгах.
— Значит, твой ответ «нет»? — кивнул тот, потирая пальцами огрубевшую от старости кожу.
— За все время нашего разговора ты лишь один раз обратился ко мне по имени, — досадно прошептала Люси и указала в сторону двери, — уходи.
Джуд хмыкнул и слегка разочаровано цокнул, затем поднялся со стула и уже было направлялся к двери, как та открылась и в комнату зашла Леви. Заметив Джуда, она удивленно ойкнула и безмолвно взглянула на Люси. Во взгляде подруги плескался только холод — шероховатый и треснувший пополам в зрачках карего цвета.
— Джуд-сама? — растерянно поклонилась.
— Не дай ей натворить глупостей, — сухо бросил он и, прежде чем скрыться в коридоре, остановился и не поворачиваясь сказал: — И запомни, Люси, — назвал по имени, чуть ли не прошибая сознание твердостью голоса, — золотые клетки открываются только с разрешения хозяина.
Захлопнув за собой дверь, он устремился к дорогой иномарке, поджидавшей у входа в общежитие. Бросил ее, сломал крылья, словно домашней канарейке, и оставил тет-а-тет с прошлым, пропитанным запахом лекарств, виски и Библии, которую так любила читать по вечерам Лейла. Она верила в ангелов, помогла поверить в них и дочери.
Однако ее все равно забрали.
— О чем вы говорили? — осторожно спросила Леви, сев рядом с Люси.
— Он отказался от меня, — холодная усмешка и сцепленные в замок ледяные на ощупь ладони.
— Не говори так, — та успокаивающе погладила плечо.
Люси устало выдохнула и потерла опухшие глаза. Затем подняла взгляд и поняла, почему отец на протяжении почти всего разговора смотрел за окно. С погодой не под силу бороться даже разуму, мысли тонут в воронках из темных туч. Словно засасывают в себя, заставляя захлебнуться под тяжестью дождевых нитей и грузом серого покрывала, рваного и заштопанного в некоторых местах. Воздух давил на виски, с презрением швыряя чьи-то убеждения о стену холода.
— Леви, — дрожа сердцем, но твердым голосом произнесла она вдруг, — я тоже от него отказываюсь.
— Люси…
— Довольно с меня этих неоправданных надежд, — перебила резко и встала с кровати, подходя ближе к окну, — я двенадцать лет терпела, ждала, когда же он позовет меня, поинтересуется моими успехами, интересами, — обняла себя за плечи, продолжая почти шипеть на погоду, — когда он мне расскажет, насколько дорожил мамой и насколько дорожит мной, — закрыла глаза от ряби серой плоскости, — напрасно.
— Но ведь он приехал сам, — Леви пыталась защитить Джуда, хоть никогда и не была на его стороне.
— У него наверняка есть дела в Киото, — спокойным тоном произнесла Люси, — а по пути просто решил избавиться от одной из проблем.
— Он твой отец, Люси.
Дернув плечами, она вдруг обернулась к Леви и серьезно сказала:
— Мой отец умер двенадцать лет назад вместе с мамой, а этот фантом мне просто омерзителен, — ее голос стал похожим на тот, которого она боялась все эти годы, до дрожи по коже, — не-на-ви-жу.
Это был единственный грех, который заставлял ее сознание сжиматься под натиском воспоминаний и тянул ко дну.
***
В комнате было непривычно тихо: обе девушки молча сидели на своих кроватях и смотрели вперед: Леви — на Люси, а та опять устремила взгляд в окно.
Погода не желала меняться который день.
— Не поедешь? — тихо задала вопрос Леви.
Комкая одеяло в тонкой аристократичной ладони, Люси упрямо взглянула на подругу.
— Ты должна, — попыталась убедить, но голос дрожал.
— Я от него отказалась.
— Но он от тебя — нет.
Люси прикусила губу и закрыла глаза, выдыхая протухший временем воздух.
— Наследство — это всего лишь формальность, — фыркнула грубо.
— Дорогие памяти вещи формальностью не назовешь, — грустно заметила Леви и медленно перебралась на кровать подруги, — разве не так? Люси, ты должна поехать.
Та недовольно тряхнула головой и упала на подушку, не открывая глаз.
— Я поеду, — наконец, раздраженно выдала она, — но только ради мамы. Потому что она его любила.
***
В ушах звоном отдавались сожалеющие заученные реплики дорого одетых людей, которых она видела впервые в жизни. Политики, офицеры, бизнесмены, светская часть общества — все с хищными взглядами осматривали друг друга, стирая улыбку с лица из-за причины сборов.
Люси никогда не любила похороны.
А учитывая, что сейчас хоронила второго родителя, — ненависть вспыхнула новой волной.
Окутывала тело промозглой пеленой, щипая под ребрами, но сердце молчало. Потому что тишина слишком приятно охлаждала тело, готовое разрываться от боли. Люси с толикой высокомерия принимала соболезнования, в душе гния от давления напыщенных усмешек вокруг.
— Все будет хорошо, — чуть улыбнувшись одним уголком губ, тихо произнесла, — не переживай, мам.
Взгляд устремлен на фотографию родной сердцу матери, чья улыбка была теплее солнечных водопадов, смех — звонче колокола из церкви неподалеку семейного особняка и счастливее детского восторга.
«Я буду скучать, отец»..
Нет.
Нет.
Не будет.
Давно пообещала самой себе.
Давно поклялась.
Не будет.
— Я постараюсь не стать такой, как ты, — задержала дыхание и сухо промолвила, без сожаления глядя на фото Джуда, который даже здесь не улыбался.
Колкие воспоминания пробили сознание, но Люси сдержала желание рассмеяться от безысходности. Может быть, мешали окружающие «друзья» отца, а может быть, не в них причина вовсе, а в самой кромке души, которую та специально оставила замерзать посреди пространства безнадежности.
Люси потеряла отца еще двенадцать лет назад, но получила официальное тому подтверждение только сейчас. Сердце никак не отреагировало, оставляя осадком сожаление только об одном.
Он так и не попросил прощения.
***
Крепкие объятия заставили Люси захохотать. Слишком все сказочно и счастливо. Будто и не ее история.
— Присмотри за ней, — пробормотала под нос, выныривая из объятий.
— Болельщица вздумала мне советы давать? — ехидно заметил Гажил и подошел к уже успевшей расстроиться Леви.
— Как прилетишь, набери, — поучительно сказала, доверчиво глядя на Люси.
Та стояла посреди аэропорта, сжимая одной кистью ручку чемодана, а в другой держа билет и паспорт. Впереди пару часов пути на самолете в Сингапур, позади — неделя слишком безразличных дней. Неделя пустых, пропитанных запахом тетрадей с лекциями, ненавистных терпких духов, которые Он когда-то ей подарил, и снотворных таблеток.
— Я ж на пару дней, — хитро улыбнулась Люси и, напоследок махнув рукой им двоим, направилась в сторону стойки регистрации на рейс «Токио—Сингапур».
Она улыбалась, хотя за эту неделю ребра обросли гнилью. Люси казалось сильной, но в мыслях трещала по швам. Она знала, что ее ждет совсем не отдых.
Впереди — четыре дня борьбы с самой собой.
***
— Доволен? — злобная усмешка в зеркало и уставший шепот.
Опираясь на край умывальника и часто дыша, Люси смотрела впереди себя, взглядом выдирая чужой силуэт за плечами. Влажное лицо и потерянные глаза, бледная кожа и покусанные губы.
Именно эта Люси жила внутри под ребрами уже неделю.
— Отстань от меня, — рык из горла и обессиленный смешок, — я даже спать без таблеток уже не могу. Почему ты меня преследуешь?
— Девушка, у вас все в порядке? — в дверь неуверенно постучались, послышался заинтересованный голос стюардессы.
— Д-да, — растерянно откликнулась, параллельно выискивая в сумке тюбик с нужным препаратом, — все хорошо.
Дрожащими руками она нашла его и высыпала на ладонь разом восемь таблеток. Взгляд казался пустым и холодным, пока она смотрела на них и терла пальцами. Кожу неприятно морозило, а сердце опять молчало.
— Хо-ро-шо? — небрежно прошептала и вопросительно взглянула на свое отражение. — Все определенно будет хорошо, может, ты этого добиваешься.
Мобильный неожиданно завибрировал, оповещая о новом СМС-сообщении. Люси тихо выдохнула и, сжав в ладони таблетки, другой рукой взяла телефон и открыла уведомление — одно голосовое сообщение и извинение от компании мобильной связи за позднюю доставку по причине помех.
— Ты? — неверяще дернула плечами и прищурилась, еле прикоснувшись к клавише «Воспроизвести».
— Люси, — грубый голос прошелся по слуху царапающей волной, — Люси, Люси, Люси, — скрежет шин перебил, и он опять выдохнул, — Люси.
На фоне послышалась перепалка испуганных голосов.
— Пожалуй, это в последний раз я называю тебя по имени, — по интонации было понятно, что Он улыбался, — через пару минут меня не станет, поэтому... — резкий выдох. — Поэтому я сразу подумал, что должен позвонить тебе и извиниться.
Легкие трещали от прелого воздуха, а голова кружилась в сплошном тумане.
— Прости меня, доченька, — тепло усмехнулся, — я хотел быть отцом, но потерял даже самого себя. Стер все границы, забыв о тебе, — грузный голос перебил опять, за ним другой, они о чем-то несвязно кричали друг другу, проскальзывали испуганные «Джуд-сама», а этот самый Джуд-сама дышал в трубку, борясь со страхом, и в последний раз прошептал: — Прости, Люси.
Звонок прервался на шуме битого стекла, скрежета об асфальт и гнущегося металла. Резкие гудки врезались в слух назойливым повторением.
А Люси сидела на полу, прижав дрожащими пальцами телефон к уху, и молчала. По щекам уже давно текли слезы, а внутри огонь полоснул по сердцу, разжигая там пожар невиданного масштаба. Она услышала то, что двенадцать лет хотела услышать.
Услышала во всех красках и поняла, что несмотря на неисправные тормоза и несущийся на приличной скорости автомобиль, отец позвонил именно ей и признал свои ошибки.
Вытерев глаза и громко кашлянув, она поднялась и обернулась к зеркалу — силуэт пропал.
— Я простила, отец, — надломленный голос и улыбка, — покойся с миром.
Секунда с треском разлетелась по самолету, отдаваясь в двигателях помехами и шипением. Вторая вызвала у обслуживающего персонала непонимающие выкрики, а третья с лихвой отхватила перешептывающихся в страхе пассажиров. Корпус ненормально задрожал от давления, в следующее мгновение накренился, заставляя панику с ехидной улыбкой завладеть ситуацией. Непонимающе оглянувшись, Люси резко выбежала из туалета и удивленно уставилась вперед, рассматривая, как люди в салоне беспрерывно хватали друг друга за плечи, кричали и плакали.
— Прошу, присядьте на свои места! — боязливо попыталась успокоить всех молоденькая стюардесса, которая сейчас сама была готова зарыдать.
Никто не слушал. Никому не было дела до других. Они, словно мошки, копошились вокруг и…
Молились.
— Господи, — споткнувшись от наклона, Люси тихо прошептала, — мы падаем…
Самолет действительно падал. Дерзко обгонял ветер, распорол все облака и устремился к земле, не обращая внимания на мольбы пассажиров. Технике, в общем-то, всегда было все равно на живых. У техники не было души — не было чего стирать.
А у Люси душа была.
И была память.
Люси ясно помнила, как при столкновении с землей огромный металлический штык, нырнувший в прошивку самолета, проткнул ее грудь, делясь холодом с сердцем, бешено стучавшем в нескольких сантиметрах рядом.
Она ясно помнила, как кожу охватил поток пламени и выжигал каждый орган и кость.
Она ясно помнила, крики остальных, еще живых, пассажиров, которые горели так же.
Но она ничего не могла поделать.
Это было самое отвратительное чувство жалости к самой себе.
И безысходности, потому что конечный пункт «впереди» изменился.
Отныне, впереди — сияние и молитвы, воспеваемые жертвам.
Ее душу стерли, нарекли благословленной и подарили свое место под небом.
Под своим небом.
Только вот радоваться этому она не собиралась еще двадцать шесть лет.