Спаси мой мир

Королевство Бранигер, ровно восемь пополуночи.

Утро в Бранигере выдалось холодным: кажется, Марфино лето подходит к концу. Ещё зелёную траву и ветви деревьев и кустов покрывала ранняя изморозь. Закрытые нежно-розовые бутоны кустарной мигерды склонились перед величественным осеннем морозцем. И он, словно беспощадный тиран, терзал их хрупкие, нежные тела, и ветер подхватывал их лёгкие лепестки и уносил куда-то вдаль, нашёптывая забвенные песни. Трисгрин босоногим вышел на узенькое крылечко и спустился на траву. Живая прохлада защекотала кожу. И ветер, как будто ждавший его появления, хлынул к нему, обжигая морозцем лицо, шею и разгорячённые руки мужчины. Ветер игриво заплясал вокруг и, вновь пробежавшись вдоль кустарников, зацепил ещё несколько лепестков, взметнулся ввысь, и розовые крапинки блеснули высоко в бесцветном небе. Он поднял их до самых овчин-облаков и сбросил вниз, и лепестки закружились в памятном танце.

Трисгрин наблюдал, как крапинки уносятся в неизвестность, далеко от родного дома, щурился от солнечного света и терял их в рассветных лучах. И в глазах его, под которыми пролегли тёмные круги, чёрных, как ночная бездна, отразилась глубокая, необъятная, подобная океану скорбь и тоска. Мужчина задумчиво трепал неухоженную рыжую бороду и смотрел вдаль, словно пытаясь разглядеть лик проказника-ветра, без конца теребящего несчастные мигерды. Какая-то смутная, далёкая тревога глодала его. Трисгрин давно не чувствовал такого ветра. Холодные потоки, увлекающие за собою цветы его любимой женщины и увлёкшие однажды её. Ветер перемен.

Кузнец закрыл глаза и, вдохнув полной грудью воздух, с неудовольствием отметил, что скоро грянет буря. Когда он вновь разлепил тяжёлые веки, у врат его дома предстали три тёмно-бордовые фигуры плащей. Они, подчеркнул про себя Трисгрин, знают, когда появиться не вовремя. Они сравнимы разве что со стылой кровью на усеянной утренней росой траве: броские, угрожающие, внушающие беспокойство и страх, но одновременно с этим притягивающие внимание, влекущие к себе. И обычный люд бы согнулся пред ними, не решаясь подползти поближе и бурча молитвы под нос: все знали, что гвардейцы у врат — плохая примета. Только Трисгрин не шелохнулся. Это уже не первый их визит. Сейчас, как по заученной бумажке, они расспросят всё про его сына. Главное — не ошибиться с ответом. Потом предложат выгодную сделку: информация в обмен на статус и процветающий бизнес. Вежливо отказаться. Трисгрин повторял это как мантру. Но сегодня что-то было не так. Их не двое, как обычно. И ветер, чёрт его раздери, нехороший...

Трисгрин молча двинулся к вратам, и в тот же момент третий бордовый силуэт, скрывающийся за спинами двух других, слабо шелохнулся и выступил вперёд, снимая капюшон. Двое позади оставались неподвижны, как глиняные куклы на пыльной полке. И кузнец замер в нескольких шагах от ворот. Что-то в груди у него сильно кольнуло и отдалось в голове, как будто эхо. Из-под капюшона юноши показались и спали на плечи длинные, светлые распущенные волосы, и свет упал на его лицо и заиграл в ясных голубых глазах. Трисгрин узнал в нём сына. Но сын смотрел на отца как-то холодно, безразлично, рассеянно... сквозь него? Мужчина отказывался верить глазам. Что-то внутри него трепыхалось. Казалось, толстый непоколебимый стержень сломался, и осколки его встали, вонзились где-то поперёк тела.

Юноша ловко отворил дверцу врат, прошёл по вымощенной камнем и усыпанной лепестками дорожке и буквально вплыл в сад, остановившись перед онемевшим отцом. Шаги его были словно невесомыми, совершенно беззвучными и... как будто нечеловеческими. Равно как и взгляд. Он смотрел вперёд и в никуда, на Трисгрина и сквозь него одновременно. Он как будто смотрел куда-то внутрь, в душу, и рыскал там в поисках заветной тайны, обшаривая каждый уголок. Глаза парня сощурились, а миндалевидные зрачки расширились, как у хищника, настигнувшего добычу. И кузнецу показалось, что он, этот парень, знает о нём всё. Но, ни слова не говоря, блондин резко развернулся и поспешил удалиться, оставляя мужчину в недоумении, а за ним последовали и те двое, что приходили раньше.

* * *

Десятый час пополуночи.

Старшая чета Бронрек ещё совсем недавно покинула свою скромную опочивальню. Дети ещё спали. Фриора направилась на кухоньку, дабы приготовить завтрак, в то время как Бертигрис совершал свой утренний туалет. В маленьком зеркале в уборной он долго рассматривал свой одутловатый лик: припухлость под глазом, на лбу; отёк на щеке и подбородке. Берт провёл грубой ладонью по саднящей щеке и тяжело вздохнул. Досталось же ему...

Ещё в ту далёкую июльскую ночь, когда Вадим и Гримлард пропали, Бертигрис, изнурённый бессонницей и плохим предчувствием, вышел во двор и сел у крыльца. Ночную тишину прерывали лишь мерное пение сверчка и редкий стук копыт и телеги где-то вдали. Бертигрис долго любовался ярким серпом в тёмном, глубоком ночном небе, пока из каких-то далёких мыслей его не вырвало беспокойное, надрывистое мычание нотара. Ящер вошёл в хлев, зажёг пахнущую керосиновую лампу и оглядел животное. «На гвоздь напоролся, несчастный...» — сказал он тихо, успокаивающе поглаживая нотара по боку. Зверь довольно лизнул хозяина в щёку.

После Берт расположился в сене, найдя где-то в закоулках деревянную губную гармошку. Любуясь видом в маленьком окошке, он играл какую-то тихую, старую песню... Но вскоре сквозь гармошку доноситься стали громкие возгласы и копытный топот. Ещё через какое-то время в хлев ворвались некие фигуры, пришедшие на звук гармошки. Граждане, устроившие самосуд, посчитавшие Берта изменником и предателем. И вроде бы недовольных уже усмирили, да только сие прозвище за ящером всё-таки закрепилось. Вот и вчера снова...

Бертигрис сидел в пивнушке в Кирнарде и плескал алкоголь по стакану, когда к нему пожаловал до одури пьяный мужичок. По виду поджарый, высокий — «шкаф с антресолью». На все его хмельные возгласы Берт не отвечал и даже не реагировал. Ровно до тех пор, пока разозлённый отсутствием внимания к своей персоне мужик не столкнул его со стула. И вот тогда началась заварушка... К драке подтянулись и другие посетители под знатным градусом. Кончился мордобой нескоро, а ещё дольше будут сходить его последствия...

Мужчина, ссутулившись над умывальником, предавался неприятным воспоминаниям, иногда поглаживая эти самые «последствия». Кожа казалась скользкой. Когда с кухни раздался оклик жены, Берт наспех умылся и вышел, но на полпути его остановил стук во входную дверь. Проворный, сильный и громкий. Видимо, стучавший явно не хотел быть проигнорированным хозяевами дома. Бертигрис снова тяжело вздохнул, пригладив седеющий ёжик волос на голове, пробивающийся через жёсткую бугристую кожу, и направился к двери. Он чертыхнулся, вспомнив о том, что ещё не успел переодеться из ночной своей одежды. Однако звук ударов не желал прекращаться. Заглянув в крохотное окошечко величиной с детский кулачок, служившее своеобразным глазком, Берт отпрянул назад: за дверью стояли они — плащи.

Сии грозные блюстители закона появлялись на их пороге уже не впервой, однако каждый раз это не было менее страшным. Бертигрис сделал глубокий вдох и открыл тяжёлую, громоздкую щеколду. Раздался металлический скрежет, дверь скрипнула, и яркие утренние лучи прокрались в полумрак коридора. Берт вперил взгляд в пол, не желая в очередной раз видеть их дутые лица. Но до боли знакомый голос, успевший стать таким родным, как голос далёкого, но любимого родственника, заставил его поднять глаза. Он был точно таким же, как в тот день, когда они виделись в последний раз. Всё такой же угловатый, с орлиными чертами лица и пронзительными ярко-зелёными глазами, как будто, смотря в них, заглядываешь в саму жизнь. Но... сейчас они казались какими-то стеклянными. Гримлард.

За тот недолгий срок Берт успел полюбить этого вечно взвинченного, вспыльчивого, бойкого паренька, как родное дитя. И сейчас, когда он видел его на пороге собственного дома, в едком бордовом плаще, который парень до одури ненавидел, внутри Бертигриса что-то перевернулось. Он смотрел в глаза Грима, Грим — в его. Но как-то совсем безразлично, холодно. Это немало встревожило ящера. Однако ещё хуже дело сталось, когда за спиной мужчина услышал возгласы проснувшихся детей. Они, словно заранее сговорившись, понеслись навстречу Гриму, при это радостно крича: «Дядя Вадим». Как-то неприятно сжало всё внутри. И Берт, следуя инстинкту, резко преградил детям путь к гвардейцу. Они остановились подле отца, не понимая причины его поведения, пока сами не увидели другого Вадима. Он бросил леденящий душу взгляд на детишек, при этом ничуть не изменившись в лице. Вскоре выглянула и Фриора, удивлённая внезапными возгласами детей и долгим отсутствием мужа. В руках она держала только что намытую чашу, которую тут же обронила, увидев в дверях... иное лицо. «Теа...» — раздался её голос вслед за звуком битого стекла.

Но, так и не сказав ни слова, гвардейцы ушли, оставив семью Бронрек в недоумении.

* * *

Следующим днём, четверть третьего часа пополудни.

Бертигрис почти всю ночь не спал, пока мыслил по поводу случившегося прошлым утром. И даже сейчас, медленно продвигаясь к кузнице Трисгрина, он всё ещё не выходил из смутной своей думы. Только по приезде мужчина соизволил оторваться от неё. Задумчиво огладив ёжик волос на голове, Берт направился к кузнице, однако она была закрыта. Подозрительное дельце, подумал он. Всё-таки Трисгрин закрывал кузницу в исключительно редких случаях. И волей-неволей в голову ящера приходили не самые светлые догадки. К счастью, сам Трисгрин был почти в полном порядке и, заметив товарища через окно, вышел поинтересоваться, каким ветром, так сказать.

Решили по-дружески выпить, а по дороге и поговорили. Правда, с осторожностью, едва ли не шёпотом. Трисгрин рассказал, что минувшим утром к нему приходили гвардейцы, но было в этом кое-что необычное, поэтому сегодня мужчина чувствовал себя не в лучшем здравии и закрыл кузницу, порешив, что лучше вообще не работать, чем работать некачественно, что ему, в принципе, и грозило, не решись он пойти на попятную. В свою же очередь и Бертигрис поведал свою историю. Начало и конец, в принципе, сходились.

В пивной они просидели ни много не мало полчаса. Сначала Берт отказывался ехать именно в эту пивную, потому как воспоминания с прошлого посещения у него остались не самые приятные. И, оказывается, отпирался не зря, потому что причина этих воспоминаний вновь решила нагрянуть в бар. Уже изрядно поддатый, мужичок с волчьей наружностью приставал к девушке, разносившей заказы. Он похотливо скалился, проводя языком по ряду острых зубов; из его слюнявой пасти вырывалось утробное рычание. Какое-то время он просто заигрывал с ней, но вскоре начал откровенно домогаться. И никто из клиентов не обращал на это внимания, дескать, подумаешь, каждый день такое. Несчастной даме, можно сказать, было по этикету не положено помогать. Но Берт вскоре не выдержал и, встав со своего места и ни слова не говоря приятелю, который, между делом, последовал за ним, направился к столику в дальнем углу пивной, за которым сидел морф. К тому времени он уже позволил себе схватить её за руку и своей грязной лапой лезть ей под юбку. Девушка же пыталась ударить его подносом по голове, однако её потуги ни к чему не привели.

Волк этот, вообще, был не совсем волком: лицо было вполне человеческим. Но уши, относительно густая растительность на лице и руках, ряд острых зубов, животные глаза и хвост точно не делали его существом человеческого происхождения. Скорее, гибридный морф.

К счастью для официантки, Бертигрис глубоко уважал женщин, кем бы они ни работали, и быстро подоспел на помощь. Волк, завидев знакомое, им же, к слову, разукрашенное лицо, бедную официантку отпустил или, вернее сказать, отшвырнул в сторону, поднимаясь со стула и тут же выговаривая какие-то ругательства и просто оскорбления. У Берта желания драться с ним опять не было, поэтому он ограничился только злобным взглядом и замечанием. Но Трисгрин был немного другого мнения о ситуации, поэтому тотчас же с силою врезал по неугодной роже. От такого выпада «неугодная рожа» на ногах устоять не смогла и повалилась вниз, задевая стол со стульями. Поднимаясь и сплёвывая кровь, волк протёр пасть шерстяной лапой, испепеляя взглядом своего нового противника.

Но на этот раз полномасштабной драки не было. Девушка, не долго думая, выбежала на улицу, и взгляд её зацепился за три бордовых плаща, плывущих средь народных масс. И вот уже эти трое стояли в дверях бара в тот момент, когда Трисгрин, держа за грудки неприятеля, готовился к новому удару. Судя по крови из носа, ему уже тоже досталось. Однако оба приятеля опешили, когда вновь увидели среди них того самого, что предстал пред ними вчерашним утром. В помещении поднялся шум, перешёптывания, и посетители недвузначно попятились в противоположную от гвардейцев сторону.

Волк вырвался из рук Трисгрина и, схватив со стола початую бутылку пива, направился прямиком к тому, с холодным взглядом. Видимо, алкоголь придал не только недюжинную смелость, но и наглость. Он долго вглядывался в лицо стоявшего перед ним гвардейца. Отхлебнув прямо из горла крепкого пива, он вдруг заявил: «Похититель лиц, значит, ха! — и сделал ещё один большой глоток, смакуя вкус и причмокивая. — Тут дельце такое, — он по-свойски облокотился на плечо плаща, — эти двое на меня напали, пытаясь увести мою подружку», — он указал на девушку, прятавшуюся за спинами двух других плащей, и подмигнул ей. Все замерли в ожидании. Казалось, даже воздух стал плотнее, от чего вдох давался с трудом.

То, что произошло дальше, повергло всех в шок. Некий похититель лиц вырвал из рук пьянчуги пивную бутылку, схватил за ворот её владельца и резким, быстрым движением ударил ею прямо по его переносице. Затихший бар наполнился громким скулежом волка, а за ним — надрывистый, хрипловатый фальцет официантки. Похититель замахнулся вновь, и девушка в ужасе бросилась бежать, но её грубо схватили под локоть и поставили прямо перед собой. Всего в паре шагах от похитителя лиц. Он посмотрел в её сторону совершенно безразлично и, словно убедившись, что она видит, ударил дном бутылки волка ещё раз. Маленькие капли крови попали на её лицо, и несчастная залилась слезами, пытаясь опустить голову, однако тут же крепкая рука ухватила её за волосы и заставила подняться. Подняться и смотреть.

Никто не шевелился. Нельзя сказать, что в тот момент ни один из посетителей не испытывал жалости к девушке, но теперь уж точно не решился бы вступиться за неё. Страх сковал. Было страшно оказаться следующим. А гвардеец продолжал бить дном бутылки уже несопротивляющееся тело. Он бил до тех пор, пока нос полностью не вошёл в голову несчастного, и только после отпустил его. Тело с глухим звуком рухнуло на пол. Плачущую девушку отпустили тоже. Сохраняя тот же безэмоциональный вид, как и прежде, похититель повернулся в сторону Берта и Трисгрина, сказав только:

«А вот вы, пожалуй, пройдёте со мной. По-хорошему, я надеюсь».