Зачем падают звезды

В сумерках таилась пустота.
- Пусто, пусто...-прислушайся и улови в почти кошачьем мяуканье совы: сухом, монотонном.
Насторожись, замри и везде в этом недружелюбном одичалом лесе, зияющей чёрной дырой ощутишь пустоту. Она звучит. Кричит, визжит у выдохшейся Паши в ушах, скрипит рыхлым снегом под онемевшими, существующими лишь условно красными ногами, на которые и взглянуть то страшно: вдруг съёжатся и отвалятся? Нет, нет, только не сейчас: глаза она отводить умеет. Раз, два, и вот ее затравленный взгляд теперь впивается лишь в тускловато красное свечении задернутой тёмной вуалью луны. Луна и ничего больше. А о ногах она и не вспомнит, не подумает: пока и не взглянешь, не обратишь внимание, и они – ступни, все ещё послушные, идут сами: деревянно, тяжело, но всё же идут... Ещё... Еще хоть минуточку, пусть  же послужат, пусть пройдут хоть три шажка, хоть два, хоть полтора. Пусть уносят вперёд, а Пашка вниз и не посмотрит, потому как глаза она займёт чем-нибудь другим, найдёт им дело позанятнее, уж это она умеет. Вопьётся взглядом в извивающиеся вокруг сумерки и будет считать страхи. Ну же... Похихикивает глумливый ветер, что и сейчас, и кажется даже потом, и через десять, и сто лет, будет гулять между убаюканными своей немотой деревьями.
Раз страх... Пашка ног не чувствует, но движется - значит пройдено ещё несколько метров, а то, что позади - останется там, где должно быть, вот это хорошо... Ну же, ножки, милые, хорошие, ещё чуть-чуть и ещё чуточку. Шажок, и ещё один, и еще...
Мерцает в легкой дымке, надвигающейся ночи, колючий озлобленный снег, задушивший в своих холодных объятьях чуть ли не весь лес. Два страх... Вперед: шаг за шагом. Ну и что, что неизвестно куда? Главное – дальше, главное – не стоять. Иди и мысли не настигнут, не засосут в своё болото отчаянье. Только иди. Затеряться, забыться, уйти.
Пашка начала задыхаться.
Сначала не сразу, полегоньку так, потихоньку, даже не сразу поняла, что к чему, но вот  зацвели под зажмуренными веками разноцветные искры и сразу ясно - началось. Три страх? А у Паши аж дыхание сперло, да сердце в груди, как подскочит, забьётся о грудную клетку, как сумасшедшее и помчится вскачь. Только тут она и задрожала, до крови прикусив себе обескровленную, заиндевевшую губу. То не холод, страх даёт о себе знать, молчит, но внутри затаился и лишь тихо, безмолвно когтями скребется о внутренности, ждёт, выжидает, когда покинут последние крупинки мужества. Нет... Нет!
Пашка дернулась, забормотала что-то и бросилась вперёд через сосны: не настигнет её отчаянье. А то, что тела уже от обморожения не чувствует, да всё отчётливее слышит шаги подбирающейся все ближе холодной смерти, так это ничего, пусть приходит, она - Пашка, просто так не сдастся. Ветки, потрескивая от хохота, безжалостно хлещут по лицу, норовят оцарапать, насадить на себя глаза, и летит на голову осыпающийся с них невесомый снег – и то не беда. Паша от холода и лица то своего не чувствует, что ей ветки? Но вот заледеневшей щеки касаются знакомые призрачные руки и это вдруг обдаёт теплом... Пашка, высвободившись из плена сосен, готовых хоть сейчас проткнуть её  ветвями насквозь, успевает обхватить остекленевшим взглядом раскинувшуюся перед ней белоснежно-искрящуюся поляну и переливающийся провал озера, отразивший в себе все цвета нависнувшего над ним ночного неба... Тут она и валится без чувств на снег. Перед глазами её вспыхивают кровавые отблески.
А призрачные руки и тут не покидают. Обернулись шелком, гладят обескровленные щеки. Отчаянно, нежно, и ласковостью своей пробуждают сердце, и в каждом жесте своём, в каждом касании несут лишь слова; вырисовывают ими витиеватые узоры на скулах и веках, костлявых онемевших предплечьях, невидимыми чернилами пачкают высокий лоб. Читай, внимай, слушай, образы былых воспоминания... Вдыхай. Беспощадный, свирепый воздух врывается в легкие кусачей, ледяной болью. Слова на коже жгут огнём:
- В каждой капельке воздуха,- шепчут они отчего-то маминым голосом...
А внутри всё так и сжимается. И свирепствует в душе ветер: сжимает, рвёт, исцарапывание, смывает, чтобы ни оставить после себя ничего, кроме взорвавшейся внутри боли... Чтобы забрать, испепелить все мысли и оставить за собой лишь пустоту, что, словно воронка, засасывает в себя все чувства... Чтобы оставить после себя лишь слова:
- В каждом зазоре между молекулами,- невидимые чернила обдают кожу жаром: не тронь, не тронь её холод!- В каждой мимолётной мысли, посланной в объятия вселенной... В каждой твоей мысли, понимаешь, Паша?... Миры, они повсюду... Кто знает, куда тебя приведёт жизнь. Просто помни об этом.
Помни... Теперь-то Пашка помнит всегда. Теперь если бы и захотела, не сумела, не смогла бы забыть и выбросить из головы. Помни - сама того не ведая, мать впрыскивала  чернила под Пашкину кожу... А теперь Паша задыхается. Лежит на холодном, кусачем снегу, кусает до крови губы и пытается начать дышать...
- Опять, опять приступ?- запричитала бы сейчас тетя.- Нет, нет, Пашуль, ты не спи... Ты зацепись, зацепись мыслями обо что-нибудь и держись. Держись, дорогая...
Но тети рядом нет, лишь голос ласково шепчет в голове, и потому нужно собраться самой, и потому плакать нельзя. И Пашка вдруг сжимает зубы, напрягается вся, скрючивается и начинает цепляться:
Вот мягкий, пушистый снег перед глазами: белым бело; он забирается в рукава, пока она пытается ползти вперёд, заползает в ботинки, все норовит попасть в рот, но нет, нет, больше не холодно. Теперь только бы добраться, доползти до озера, взглянуть в око прекрасной таинственно-мерцающей бездне, взглянуть бы хоть глазком, зачерпнуть ладошкой покачивающуюся на сумеречно тёмной воде россыпь звёзд... В последний раз. Запомнить бы под конец лишь красоту...
И вот Пашка, цепляясь скрюченными пальцами о снег, склоняется над синевато-черной ледяной бездной: доползла-таки! Добралась! И тихо смеётся. И растрескавшиеся губы её трогает немного безумная улыбка, так, что на нежной коже выступает капелька багровой крови. Пашка не смеет отвести глаз.
Сквозь толщи отчего-то не заледеневшей тёмной  воды на неё глядит полная луна, утопающая в вязкой и глубокой черноте отразившегося в озере ночного неба. Как-будто бы отдельная, другая вселенная нашла своё место здесь, в холодном студёном озере. И луна в ней вдруг подернулась рябью.
Пашке даже отчего-то показалось, что её призрачное свечение отразилось в воде чем-то жутковатым и пробирающим. Мало того, так это и не луна вовсе покачивается на озерной глади, но что-то иное, искаженное, вывернутое, но от того не менее прекрасное. И Пашке вдруг стало так спокойно и хорошо, так легко на душе, что рука её непроизвольно потянулась к сверкающему отражению на воде, чтобы ощутить его, поймать, хоть пальчиком коснуться изнанки небесного светила.
  А луна, тут же и проснулась. Засеребрилась, заискрилась, так, что Пашка, тихо вскрикнув, отдернула руку, и
расплылась по масляной воде рассыпавшимися во все стороны бликами... А затем, открыла глаза.
Пашка от резкого, словно звонкая пощёчина, изумления, так и застыла, полу лёжа на снегу. И как-то разом отступившая синева ночи, неожиданно уступила своё место по-особенно сильно заискрившимся звёздам, да снегу, белизна которого вдруг резко бросилась в глаза: ослепила Пашку на минутку, заволокла обзор белесым туманом. А как отхлынула с глаз пелена и в голове перестало трещать, так у Паши вместо зрения, вот язык и отнялся. Сидит себе на снегу и молча смотрит, а перед ней на воде, вместо колеблющегося от ветра лунного отражения, стоит прелестное создание... Женщиной назвать - у Пашки язык бы не повернулся... Создание, и всё тут, а главное – прелестное. Стоит себе на воде, словно на льду, хоть и не заледенелая она вовсе, Пашка-то это собственными глазами видела. А теперь вот: стоит, смотрит и молчит. А глазища то огромные, на пол лица, зачарованные даже, пробирающие, столько в них правды не прикрытой, столько прямоты и нежности. И слов-то с ними не надо,  с этими глазами, всё будто бы и так понято...
А Пашка, словно в ответ, тоже уставилась, зубы стиснула, не единого звука не издаст и все смотрит, да смотрит во все глаза. А сама и думает: вот бы коснуться, вот бы провести рукой по длинющим серебристым волосам, вдруг не правда, вдруг исчезнет? До того хрупка и нереальна. До того пуглива, по глазам растерянным все прочитать можно.
Убежит? Исчезнет?
Но тут-то в тишину потихонечку и влилась музыка. Легонько так, по тихому, но всё равно, отчего-то у Пашки в сердце так и ёкнуло: красота...
И ведь и вправду, не сразу поняла, что да как. Не сразу ясно стало, что и не мелодия это вовсе, а голос вплетается в звенящую тишину.
- Не знаю,- а губы- то у создания словно и не шевелятся вовсе. Голос, словно изнутри откуда-то идёт. И слова Пашке не сразу почему-то удаётся распознать. Напрягается, прислушивается и только потом улавливает  в текучек плавных звуках привычные, человеческие.- Не знаю отчего именно я...
Сказать бы что-нибудь, ответить. Но только вот, как же тут выловить хоть звук, когда перед тобой чудо подобное, да холодно, холодно так, что уже и не знаешь, где рука, где нога, когда тела своего уже почти и не ощущаешь.
Вот и молчит Пашка, смотрит только большими безумными глазами. А тоненькое гибкое создание, так и поддалось вперёд, распахнула глазища ещё больше, да как зашепчет, защебечет торопливо:
- И в жизни своей впервые на зов откликнулась, не знаю отчего,- все тело её - искрящееся, холодное на вид, вдруг стало таким прозрачным-прозрачным, что Пашка вся напряглась, сжалась: вдруг исчезнет, вдруг растает! А создание дальше говорит: быстро, быстро...- Что-то происходит! Надвигается... Я слышу... Ты просто помни. Слышишь?
Язык у неё словно самой не повинуется и речь ее до того аморфна и непонятна, словно не пользовались ею уже очень давно. Но вот последние слова Пашке отчего-то запомнились очень хорошо, даже четко, резко, словно ножом по ушам. И сжалась она вся, задышала тяжело. А женщина напротив, едва уже заметная, прозрачная, словно дымка, как поймала её взгляд, так и не отпускает. Смотрит: отчаянно, просяще даже как-то, словно хочет что-то донести, чего словами, вроде как и не скажешь. Но всё-равно пытается, сама дрожит, то ли от холода, то от страха, а говорит:
- В голове все стучит, всё крутится уже которое время... Знаю, что тебе сказать должна, что для тебя эти слова. За тем и проснулась, чтобы сказать...
Пашка слушает, а сама собраться не может, в голове туманится, трещит что-то... И устала, так устала, что глаза сами собой закрываются. А если бы стряхнула с себя всё, поднапрягитесь, то наверняка услышала бы, уловила тихое, нарастающее жужжание... Словно вот вот и ясно станет, что в безлюдном, затерянном лесу наматывает круги самая что ни на есть настоящая машина.
А Пашка только задрожала вся, чувствует, скоро отключится, но слушать-то всё равно пытается, прикрыла глаза, а сама напряглась: только бы не сейчас! А голос все льётся, льётся, словно песня... Вдруг, чувствует чьи-то тёплые, нежные руки едва коснулись лба, да в ушко шепнёт кто-то знакомым певучим голосом:
- Всегда есть другой путь, иная дорога... Где бы ты ни оказалась, что-бы тебе не говорили - она есть... Вот, что должна тебе сказать.
А дальше тишина. Пашка закрыла глаза и провалась в тёплое и обваликающе-мягкое небытие. И всюду звезды...
А жужжание все громче и громче, и вот уже так близко, так рядом: только прислушайся и замри.
И вдруг как затарахтит, зарычит, словно недовольный чем-то хищник... Совсем рядом.
Миг. Всего миг, и на поляну с устарашающим тарарамом и визгом вылетел тарахтящий автомобиль. И тишина, как пошла трещинами, разломалась на осколки под тяжелыми визгливыми колёсами.
Сквозь сосны, словно сквозь воздух...
И будто бы не едет, а летит; призрачно серебристая, вытянутая, приземистая, словно сплющеная чем-то тяжелым и большим.
И взвоет, разметав летящий из под шин невесомый снег. И закряхтит... А следом успокоиться чутка, заурчит уже не так сурово, и остановится с тихим скрежетом: сама все ещё пыхтит, отдувается, ходит ходуном и разве что пар облачком не поднимается над серебристым кузовом.
А женщина, как отдернет тоненькую ручку с заледеневшего лица, как вскочит и взглядом в колымагу вцепилась, застыла испуганно. И у самой аж грудь трепещит от страха, глазки блестят... И как вздрогнет всем телом. Померкла, уже едва видна.
Тут и дверь затихнувшей машины распахнулась резко, и поплыл по воздуху выпущенный наружу едва слышный мотив играющей в салоне музыки... И резанула девичьи глаза белизна чьё-то одежды: вот выныривает из салона песочная макушка в белой кепке, а следом за ней и весь парень: рубашка белоснежная, свободные светло серые штаны, а сам высокий, даже слишком.
Выпрыгнул с водительского сиденья наружу, огляделся молча, и бодро поскакал навстречу девушке. А на застывшую на воде нимфу пока и не взглянет, всё внимание на подростка, изломанной куклой лежащему на снегу. Подхватил на руки, аккуратно, легко и обратно к машине. Сквозь темные стека очков глаз не видно, но губы сжаты: волнуется.
Только положил девчушку на заднее сиденье: осторожно, аккуратненько, а уже к обогревателю тянется, включил и тут же руку убрал. А там, внутри что-то затарахтело, замурлыкало и обдало вдруг жаром: из щёлок воздуховода выглянули щупальца светло-красного света. Вытянулись, извиваясь лениво, медленно и огласили темноту салона мягким желтоватым светом. А потом, как замерли, словно прислушаясь к чему-то:
живые созданья, не иначе...И зазмеились заново, расползаясь по воздуху прямиком к девушке на заднем сидении. Мягко, ласково коснулись мертвенно бледного лица, обдав его приглушённым приятным теплом, двинулись к шее, обхватили ледяные лодыжки...
Паренёк отвернулся, едва увидев, как девичьи щеки-ледышки наконец тронул румянец, и беззвучно закрыл за собой дверь. Хмыкнул, бормотнул что-то себе под нос и внезапно застыл. Его солнцезащитные очки только сейчас нацелились на застывшую у берега женщину.
Паренёк ни то крякнул, ни то подавился воздухом. Следом нервно сдернул свои солнцезащитные очки. Его живые чёрные глаза вперились в женщину со смесью недоверия и азарта.
- Первоначальный облик...- практически прошептал он.
Его тихий, казалось бы возглас, все же кощунственным образом сотряс сонную немоту леса и заставил красавицу-нимфу вздрогнуть. Она стремительно отступилась назад и так и застыла, то ли не зная куда деваться, то ли страдая от сильной нерешительности.
- Первоначальный облик...- тем временем бормотнул снова паренёк. Вид у него был крайне ошалелым.
И что-то забормотал себе  снова под нос, едва слышно.
- Да невозможно...
Тут он, округлив глаза ещё больше, уже более внимательно огляделся вокруг и стиснул в руках очки. Голос его сорвался.
- Да не может быть! Разве что...- не успев договорить, он так и замолк на середине фразы. У берега больше никого не было.
Тут он сглотнул. Проморгался, зажмурился, и сново распахнула глаз. Нет... Парень досадливо поморщился, и желая сделать хоть что-то, сново схватился за очки. Между его бровей пролегла неглубокая морщинка... Она, конечно же, разгладилась, когда паренёк, все ещё на что-то надеясь, подошёл к воде, но стоило только ему склонится над озером, возвратилась опять:
- Как там мама рассказывала?- уже восторженно прошептал он, обмакнув длинные бледные пальцы
в воду, чем потревожил отразившуюся в воде луну.- Легенда о забытой Звезде?
Взгляд его остекленел. Он вдруг, словно о чем-то задумавшись, опустил голову: свесившаяся челка прикрыла ему глаза.
Так и просидел некоторое время, не вынимая пальцев из ледяной студенной воды. А потом вдруг, как хмыкнет: громко так, не сдерживаясь.
- Легенда значит,- и досадливо так чертыхнулся. И вдруг как вскачет, как ни в чем не бывало, и неспешно так направился к послушно ожидающей его прихода машине.
- Вот, блин!- несмотря на раздражение, он все же бережно открыл дверцу машины, но усевшись на сиденье, практически застонал.- Да у здешних Звёзд сменка обличья уже за тысячу перевалила, а тут... Расскажу, не поверят...
Он вдруг поморщившись, повернул ключ и машина утробно заурчала, словно подначивая: заводи! как сорвусь сейчас с места!
Но парень все бесновался. Откинулся на спинку сиденья и громко так, страдальчески вздохнул: как бы рассказать кому-нибудь о случившимся, не нарвавшись при всём при этом на насмешки?!
- Подумать только... Легенды тут, блин, оживают...- тут взгляд его наткнулся на отразившуюся в зеркале посапывающую на заднем сидении девушку. Щупальца тепла, успешно её отогрев, уже давно исчезли. И паренёк, обернувшись к ней, вдруг оскалился. Помолчал некоторое время, разглядывая.
- Ну привет, что ли,- неожиданно ехидно проворчал он, всматриваясь в её симпатичное на вид лицо: прямая русая челка закрывает брови, большой разрез глаз, курносый носик. Девушка недовольно что-то забормотала.- Спи, спи, давай, тебе ещё сил для предстоящей истерики набираться... Но ты, давай мне тут больших сцен не устраивай. Расчитываю, знаешь ли, за недельку-две управиться...
Парень снова вздохнул, и с треском открыл бардачок машины. Вытащил из него сложенный втрое плед, закряхтел, потянувшись к девчушке, и хотя сам недавно удостоверился, что она вполне согрелась, и к лицу её снова возвратились краски жизни, все же укрыл её им до подбородка.
- Мало ли...- пробурчал он, поправляя на ней плед. Тут пальцы его нечаянно коснулись её лица. Девушка тут же нахмурилась во сне, прошептала что-то и сонно заворочалась. Из под пледа выглянула её рука. Паренёк вдруг впал в прострацию.
- Ого...- тут он закашлялся, уже в который раз за день снимая очки.- Как там было?... Всё страньше и страньше, блин. А я, какжется, в Алисы ещё не записывался...
Его пальцы осторожно коснулись её руки. На молочно-белой коже, чуть ниже плеча, синела роспись татуировки.
- Офигеть просто,- парень тихо присвистнул. В сини-красно-чёрных разводах, отдаленно напоминающих своей формой крылья, утопали светлячки нарисованных звёзд..- Офигеть... Это ж туманность жука.
На этот раз он все таки вздохнул: шумно, тяжко. Ещё некоторое время пялился на татуировку: изящная была работа, достоверная, вскрапления звёзд на синеватом фоне, разве что не искрились по-настоящему.
Парень нахмурил брови и отвернулся. Взгляд его сделался крайне задумчивым и напряженным. И лицо его всё приняло ужасно угнетённое выражение. Он, казалось, начал тревожно обдумывать свои дальнейшие действия.
И вдруг, словно утопающий, как схватится за руль и забарабанит на нем пальцами: нервно, дёрганно.
- И вот теперь сиди и гадай,- начал он, ни к кому конкретно не обращаясь. Взгляд его был прикован к распростертой перед ним черноте леса.- Гадай, понимаешь ли, это ты, так, для красоты её набила, или все таки что-то, да знала...
Он сново обернулся к спящей девушки. Тон его стал напряженным и даже чуточку обвиняющим:
- В курсе что-ли, что звезда жука прародительница всех здешних звезд? Ох...
Он размял шею, и снова о чем-то задумавшись, прикусил губу. Выражение его лица стало крайне недовольным: его капризный рот искривился.
- За недельку-две, значит...- он все ещё отрешенно, но всё же, с почти отцовской нежностью погладил рукой панель управления своего автомобиля,- будем надеятся, что получится... Хотя, если честно, подсказывает мне что-то: это будет крайне непросто... Ох, как не просто будет найти девчушке новый дом...
Он тяжело сглотнул:
-  Ну что за день!
Нога его с силой вжалась в педаль газа.

Конец первой книги.