46
Я сижу в больничном коридоре и жду, пока врачи закончат осматривать Ханну и Дэвида. Увидев полицейских, Дэвид начал трястись и не мог успокоиться до самой больницы. Его и Ханну отвели в отдельную палату, и всю ночь один за другим к ним заходят доктора и социальные работники. Медсестры принесли мне чаю и предложили осмотреть мой лоб, но я отказалась. Пусть боль будет мне наказанием. За то, что не смогла ее спасти – никогда себе этого не прощу.
Где-то в больнице в стерильном ящике лежит моя сестра. Ее жизнь бессмысленно оборвалась из-за психопата, который обманул нас всех. Я слышу приближающийся стук каблуков и поворачиваюсь, неосознанно надеясь, что это она – идет по коридору с распростертыми руками, болтает без умолку и спрашивает, что, черт возьми, только что произошло. Но это не она, это медсестра, и когда она проходит мимо, я чувствую, как меня покинуло нечто теплое и сверкающее. На этом месте теперь черная дыра, темная пустота в форме сестры.
Ее больше нет.
– Мисс Рафтер.
Подняв голову, я вижу, что ко мне подходят двое: женщина в длинном клетчатом пальто и полицейский в форме.
– Инспектор уголовной полиции Липтон, – представляется женщина, протягивая руку. – А это офицер Уолкер.
– Я знаю, кто это, – резко отвечаю я, узнав молодого человека. – Я пыталась вам рассказать о том, что творится в этом доме, а вы бездействовали. Хотя нет, кое-что вы все-таки сделали. Арестовали меня.
Он дергается, а инспектор Липтон смотрит на него и хмурится.
– Если бы в ту ночь вы восприняли мои слова всерьез, офицер Уолкер, моя сестра была бы жива. Но из-за вас она лежит сейчас в каком-то паршивом морге.
Это для меня уже слишком, я не в силах больше сдерживать слезы, и они ручьем текут по щекам.
– Мне очень жаль, мисс Рафтер, – говорит Липтон. Выдвинув стул, она садится напротив меня. Уолкер стоит на том же месте. – Представляю, как тяжело вам пришлось.
Я вытираю глаза и смотрю на Липтон.
– Он жив? – спрашиваю я. – Пол Шеверелл, мужчина, который с нами это сделал. Вы его взяли?
Она кивает.
– Хорошо, – говорю я, сжимая кулаки.
Я рада, что он жив, потому что хочу, чтобы он страдал, как страдала моя сестра в последние минуты своей жизни. Хочу, чтобы до конца своих дней он не смог обрести покой.
– Он задержан, – говорит Липтон. – Нам удалось кое-что узнать от Фиды Рахмани, и когда вы будете готовы, нам нужно поговорить с вами и Ханной.
– Фида Рахмани! – со злостью говорю я. – Его сообщница. Место ей в тюрьме вместе с ним.
– Судя по тому, что нам удалось выяснить, мисс Рахмани была такой же жертвой Шеверелла, как ваши племянница и сестра, – говорит Липтон. – Мы полагаем, что мисс Рахмани ввезли в Великобританию нелегально, и Шеверелл воспользовался ее положением.
– Что? Я не понимаю.
– Мы пытаемся узнать больше подробностей, – говорит Липтон. – Но соседка вашей сестры рассказала нам, что вчера к вашей сестре приходила женщина, похожая по описанию на мисс Рахмани, вероятно, чтобы рассказать, что происходит. Мы думаем, что, скорее всего, Шеверелл об этом узнал и ее избил. Мы нашли в саду окровавленную крикетную биту.
– Сейчас мне плевать на Фиду Рахмани, – едко говорю я. – У нее была прекрасная возможность рассказать мне, что творится в этом доме. Но она этого не сделала, и теперь моя сестра мертва.
– Она сказала нам, что Шеверелл грозился убить ее и мальчика, расскажи она правду, – говорит Липтон. – Он держал их всех раздельно. Ханна сидела взаперти в сарае, и он не пускал к ней Дэвида, чтобы тот к ней не привязывался. Мисс Рахмани просто делала, как он велел. Женщины вроде нее часто становятся зависимыми от своих обидчиков.
Я не могу поверить, на что способен этот мужчина.
– Как так вышло, что я этого не заметила? – спрашиваю я Липтон, по щекам у меня струятся слезы. – По работе я насмотрелась достаточно подобных случаев.
– Думаю, сложно представить, что такое творится прямо у нас под носом, – говорит Липтон. – На тихой улочке в обычном жилом квартале. Конечно, никто такого не ожидал.
Она поднимает взгляд на Уолкера и улыбается, вероятно, пытаясь оправдать его халатность.
– А зря! – резко говорю я.
Она даже не осознает, насколько заблуждается. Если я что-то и уяснила за пятнадцать лет работы журналистом, так это то, что каждый день мы все рискуем встретиться со злом. Но я и не жду, что эти люди поймут.
Я встаю.
– Послушайте, мисс Рафтер, мы с вами еще свяжемся, а пока мы организовали вам встречу с социальным работником из органов опеки графства Кент. Вам расскажут о возможных вариантах.
– Вариантах?
– Что делать с Ханной и Дэвидом, – говорит женщина. – С вами обсудят возможные дальнейшие шаги. Временное жилье, консультации, опека над ребенком.
– В этом нет необходимости, – быстро говорю я. – О Ханне и Дэвиде заботиться буду я. Салли бы этого хотела.
Липтон кивает.
– В любом случае, если вам понадобится помощь, вы можете на нее рассчитывать, – говорит она. – Ханне и Дэвиду потребуется поддержка и долгие сеансы психотерапии, чтобы они могли от этого оправиться.
– Я понимаю, – отвечаю я. В ушах у меня до сих пор звенят крики Дэвида.
– Если вдруг вам что-то потребуется, – продолжает Липтон, протягивая мне визитку, – я всегда к вашим услугам. Здесь мой личный номер телефона и контакты сотрудника из службы опеки графства Кент.
– Спасибо, – говорю я, взяв визитку.
– Еще один момент, – говорит Липтон. – Фида Рахмани хотела бы вас видеть.
Я яростно мотаю головой.
– Нет, – говорю я. – Я ее видеть не хочу.
– Она сказала, ей есть что вам рассказать, – говорит Липтон. – Она в третьей палате. Смотрите сами. Решать вам. До свидания, мисс Рафтер. Будем на связи.
Она лежит на койке, а у двери на пластиковом стуле сидит женщина-полицейский. Она кивает, когда я вхожу, и Фида поднимает голову. Ее лицо умыли, но выглядит она до сих пор неважно.
– Здравствуйте, – говорю я, подходя к койке.
Она вяло кивает.
– Спасибо, что пришли, – говорит она. – Присядьте.
– Я ненадолго, – отвечаю я.
– Пожалуйста, – говорит она, показывая на стул.
– Хорошо, но только на пару минут, – отвечаю я, садясь на стул.
– Я сожалею о вашей сестре, – говорит она.
– Правда?
– Конечно, – говорит она. – Не нужно было ее в это впутывать. Надо было просто вызвать полицию.
– Почему вы мне не сказали? – спрашиваю я. – Я умоляла вас мне сказать. Я бы вам помогла.
– Я хотела, – говорит она, вытирая глаза краешком тонкого одеяла. – И я почти сказала. Но однажды ночью Пол пришел в дом. Он сказал, что узнал от вас, что я с вами разговаривала. Он меня избил. Малыш Дэвид пытался его остановить и получил кулаком в лицо. Это было ужасно. Я думала, он нас убьет.
Она замолкает и сморкается в бумажный носовой платок.
– Той же ночью, – продолжает она, – когда Пол ушел, я сказала Дэвиду пойди и вас найти, попросить о помощи. Ему было очень страшно, но я сказала, что нужно быть храбрым, что вы не чудовище. Пол говорил ему, что мир полон злых людей, чтобы Дэвид не сбежал. Но я сказала ему, что вы добрая. Что вас зовут Кейт и что вы нам поможете.
– Но он меня не нашел?
– Нет, нашел, – говорит она. – Но он сказал, вы спали на стуле, и когда он попытался вас разбудить, вы на него накричали. Он испугался и убежал.
Вздрогнув, я вспоминаю кровь на своих руках и лице. Кровь малыша Дэвида. Зачем только я принимала эти дурацкие таблетки? Не будь я от них так зависима, Салли была бы здесь. Я вспоминаю, что на следующую ночь, когда меня арестовали, Фида подошла к двери с порезом на лице. Вспоминаю, как Дэвид смотрел на меня с розовой клумбы с синяком под глазом. И все из-за того, что я спросила Пола о его арендаторах.
Я встаю со стула. Нужно идти. Оплакивать мою сестру.
– Я сожалею, Фида, – говорю я. – Обо всем, через что вам пришлось пройти.
Вытащив из сумки блокнот и ручку, я записываю мой номер телефона.
– Вот, – протягиваю я ей листок бумаги. – Если вам что-нибудь понадобится, что угодно, позвоните мне по этому номеру.
Она прижимает бумагу к груди, и глаза у нее наполняются слезами.
– О, – выдыхает она. – О, это было бы…
Она начинает рыдать.
– Ш-ш-ш, – шепчу я. – Все кончено. Он больше вас не обидит. Вы справитесь, хорошо?
Она смотрит на меня и кивает.
– Мне жаль, Кейт, – говорит она. – Мне очень жаль.
– Я знаю.
Я киваю женщине-полицейскому и направляюсь к выходу. Дойдя до двери, я оглядываюсь назад. Фида лежит, свернувшись в клубок, на боку. В руках она до сих пор держит лист бумаги, прижимая его к груди, словно спящего младенца.
47
Шагая по коридору, я чувствую, словно голова у меня вот-вот взорвется. К коже липнет нагретый отоплением воздух. Нужно выйти ненадолго проветриться, прежде чем отправиться к Ханне и Дэвиду.
Я иду мимо регистратуры к выходу. За широкими стеклянными автоматическими дверями брезжит рассвет, и я проклинаю солнце, медленно поднимающееся на горизонте.
Несколько минут я стою на улице, жалея, что не курю и мне нечем занять дрожащие руки. И затем я вижу его: темный силуэт, размахивающий руками и петляющий между припаркованными машинами.
– Нет, – шепчу я, когда его лицо приобретает четкие очертания.
Что он здесь делает? Это невозможно.
– Кейт.
Я моргаю, чтобы удостовериться, что это не очередная галлюцинация, но это действительно он.
Он здесь.
– Крис.
Подойдя ко мне, он берет меня за руку.
– Ох, Кейт, – говорит он. – Как же я рад тебя видеть.
– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, мы стоим неподвижно – две израненные души у больницы, где обитают сотни таких же израненных душ.
Я чувствую его дыхание на своем лице, вдыхаю древесный аромат его духов, и мне требуется все мое самообладание, чтобы не ухватиться за его плечи и не раствориться в его объятиях. Однако вместо этого я позволяю ему поцеловать себя в щеку и отстраняюсь. Мы два отдельных человека, и у каждого своя жизнь.
– Я видел новости, – говорит он, пряча руки в карманы стильного шерстяного пальто. – Не мог поверить своим глазам. Нужно было самому во всем убедиться. Я места себе не находил… и вдруг я вижу тебя. Это было словно… чудо.
– Моя сестра мертва, – говорю я. – Я не смогла ее спасти.
– Знаю, – тихо говорит он. – По всем каналам только об этом и твердят. Мне очень жаль, Кейт.
– Что тебе жаль? – спрашиваю я, заглядывая ему в глаза. – Что моя сестра умерла или что ты козел?
Я ничего не могу с собой поделать. Увидев его, я вспоминаю все: ресторан, ложь, ребенка. Нашего мертвого малыша.
– Я это заслужил, – говорит он. – Я повел себя как последний трус. Теперь я это понимаю.
– Мне нужно присесть, – говорю я, направляясь ко входу в больницу. – Где-то в этом богом забытом месте есть кафешка. Можно выпить кофе.
Мы проходим молча коридор за коридором. Я чувствую за спиной его высокое, обнадеживающее тело.
– Пришли, – говорю я, когда мы подходим к кислотно-оранжевым дверям. – Возьми кофе. А я найду нам столик.
Я прохожу через безлюдное кафе и сажусь у окна; на парковку внизу заезжает машина «Скорой». Я вздрагиваю, вспоминая, как медики поднимали с пола безжизненное тело Салли.
Прости, думаю я, глядя на бетон. Прости меня, Салли.
– Вот.
Он ставит передо мной кофе в пластиковом стаканчике, и я поднимаю голову. Его лицо сияет в лучах утреннего солнца, отчего голубые глаза кажутся еще ярче. Все, что я в нем люблю, вновь бросается в глаза, и на мгновение я позволяю себе представить другую жизнь. Мы жили бы в какой-нибудь тихой деревушке в Йоркшире, завели бы собаку и выгуливали ее каждое утро. Я пекла бы пироги и каждую ночь засыпала в его объятиях. По утрам я бы просыпалась первой и смотрела, как он спит, как солнечный свет золотит его лицо, как сейчас, и благодарила бы какого угодно бога за то, что он послал мне этого мужчину.
Он снимает пальто и садится напротив, мечта тает.
– Зачем ты пришел, Крис?
– Мне нужно было тебя увидеть, – говорит он, обхватывая своими длинными пальцами кофейный стаканчик. – К тому же я решил, что после всего, через что тебе пришлось пройти, друг тебе не помешает.
– Ах, мы теперь друзья, – огрызаюсь я. – Прости, я за тобой не поспеваю.
– Ты же знаешь, что ты для меня гораздо больше, чем друг, Кейт, – говорит он, прикасаясь к моей руке. – Гораздо больше.
– Видимо, мне приснилось, как ты пригласил меня в ресторан и сказал, что все кончено, – едко говорю я. – Я видела твою жену, Крис. Мне известно, какую жизнь ты ведешь, когда меня нет рядом.
– Кейт, прости меня. – Он смотрит на меня с глуповатым выражением лица.
Я смотрю в окно, а он сидит напротив. Я вижу его отражение в стекле: ладони сжаты, большой палец закрывает золотое обручальное кольцо. Нужно ему сказать. Сейчас, иначе я сойду с ума. Заговорив, я не отрываю глаз от суетящихся снаружи машин. Я не хочу видеть его лицо, это меня добьет.
– Я была беременна, Крис, – говорю я, не отрывая взгляда от машин. – Я хотела тебе сказать в тот день в ресторане, но ты меня опередил.
Я слышу, как он переводит дыхание, но нужно сказать все до конца.
– Ребенок умер через несколько часов после нашей встречи, – холодно говорю я. – Так что тебе не о чем переживать.
Все вокруг заполняет его молчание, и я оборачиваюсь проверить, не ушел ли он. Не ушел. Сидит, обхватив голову руками, и смотрит на кофейный стаканчик.
– Крис?
Он поднимает на меня взгляд, в глазах у него стоят слезы.
– О, господи, Кейт, – шепчет он. – Прости меня. Ты заслуживала гораздо большего. Ты права, я правда козел. Это я должен был за все поплатиться, а не ты.
Я киваю и смотрю ему в глаза. Сейчас, в ярком свете ламп я впервые могу рассмотреть его как следует. Все наши отношения строились в полумраке: тайные свидания в спальне под утро, секретные встречи на балконах отелей на закате. Мы были словно пара вампиров, высасывающих друг из друга жизнь. Глядя на него в белом свете люминесцентных ламп, я вдруг осознаю, что понятия не имею, что он за человек. Мужчина, который занимался со мной любовью, целовал меня в лоб, когда я лежала в его объятиях, чьи прикосновения заставляли меня трепетать от страсти и желания, оказался лишь тенью, плодом моего воображения. Он не имеет ничего общего с мужчиной, сидящим сейчас передо мной в дорогом костюме.
Двери кафе открываются, и входит семья с двумя маленькими детьми. У девочки на руке фиксирующая повязка, и родители, ведущие своих отпрысков к свободному столику, выглядят изможденными.
– Как я мог быть таким бессердечным, – говорит Крис, двигаясь, чтобы пропустить семью. – Повел себя как трус. Поверь мне, Кейт, с тех пор я сотни раз прокручивал в голове наш последний разговор, думая, как можно было решить все иначе.
Я смотрю, как маленькая девочка с повязкой на руке усаживается на стул, и вдруг осознаю всю бессмысленность нашего с Крисом разговора. Я хочу, чтобы он ушел и оставил меня с Ханной и Дэвидом. Это позволит мне хоть немного искупить свою вину: перед моим братом, перед Нидалем, перед Салли.
– Крис, – говорю я, складывая руки на груди, – какой смысл в этом разговоре? Все кончено. Между нами все кончено. Твоей жене и дочери нужно все твое безраздельное внимание. Я понимаю.
– Ты ведешь себя подозрительно спокойно, Кейт, – нервно улыбаясь, говорит он.
– Ох, черт побери! – кричу я. – А что ты хочешь услышать? Что ты разорвал мое сердце на куски?
На кафе опускается вежливая тишина, нарушаемая лишь пронзительными воплями детей за соседним столиком.
Но я уже разозлилась и хочу его расстроить, заставить его прочувствовать боль, пронизывающую каждую клеточку моего тела.
– Твоя жена! – говорю я, слегка повышая голос. – Она совсем не такая, как я представляла. Но о чем это я, ты же всегда был полон сюрпризов.
Он обхватывает голову руками, и я отворачиваюсь. Жалкое зрелище. Я веду себя жалко. Но я ничего не могу с собой поделать.
– Ты была мне нужна, – говорит он. – Я тебе ни разу не солгал. Ты с самого начала знала, что я женат.
– Да, знала.
– И ты говорила, что тебе не нужны обязательства, – продолжает он. – Что из-за твоего отца тебе противна сама идея брака. Ты сказала мне это, когда мы только познакомились, еще до того, как все началось.
– А насколько я помню, ты говорил, что тебе противна твоя жена, – перебиваю я.
Плечи у него опускаются.
– Я люблю тебя, Кейт, – говорит он.
Мои глаза застилают слезы. Зачем он это делает?
– Я люблю тебя так сильно, что мне страшно. Но у нас нет будущего. Мы видели одни и те же ужасы, нам снятся одни и те же кошмары. Я читал слова твоего оператора Грэма о ребенке в Алеппо, и я знаю, через что ты прошла, потому что сам вытаскивал детские тела из земли, иногда по десять в день. Качал их на руках, и они выглядели точь-в-точь как мои дети, когда спят.
Лицо у него опухло от слез, и я непроизвольно тянусь к нему рукой и ласково вытираю слезинку с щеки. Он берет меня за запястье и целует.
– Закрывая глаза по ночам, я вижу мертвых детей, – говорит он. – Эта тьма сидит глубоко вот тут, и так просто она не уйдет. – Он постукивает себя по лбу моей ладонью. – Вот почему мне нужна Хелен. Потому что она даже представить себе не может то, что видел я. Приходя домой, я могу обо всем забыть. Смыть запахи и поменять картинку. Дом, девочки, Хелен – они чисты.
– А я бракованный товар, – говорю я, выхватывая руку.
– Нет, Кейт, – говорит он. – Ты красивая, умная и храбрая, ты – самая невероятная женщина из всех, кого я знаю. И если бы этот мир был прекрасен и справедлив, кто знает, как бы все сложилось.
– Мы бы жили долго и счастливо, – печально говорю я. – Ты знаешь, что так не бывает, Крис, и это не то, чего я хотела.
– А чего ты хотела? – Он наклоняется и неотрывно смотрит на меня. – Почему ты была со мной столько лет?
– Когда ты был рядом, кошмары прекращались, – говорю я. На мгновение я встречаю его взгляд, после чего отворачиваюсь и смотрю в окно.
На парковку приехала еще одна машина «Скорой», и пока она ждет, чтобы выгрузить пациента, я чувствую, как у меня под ногами вибрирует мотор. Я чувствую, что Крис хочет продолжить разговор, но я устала пытаться воскресить то, что вообще не имело права на жизнь.
Я прислоняюсь к окну, пейзаж раскалывается на множество точек, и я вижу, как в этих точках мерцает мое прошлое. Отец, стоящий на пороге с руками, сложенными на груди, сломленный человек в сломанном доме; мама, бегущая навстречу волнам; лицо Дэвида, собирающего розовые ракушки; Ханна, извивающаяся в пластмассовой колыбельке. Футбольный мяч Нидаля, лежащий на улице, и улыбка Салли, когда она закрыла глаза. Кафе наполнили призраки; чувствуя ладонь Криса на своей ладони, я закрываю глаза и пытаюсь смахнуть их всех, но они плотно засели у меня в голове, словно опухоли, питающие друг друга.
Я смотрю на Криса и понимаю по его лицу, что мы сказали все, что следовало сказать. Это конец, дальше пути нет.
Мы молча встаем и выходим из кафе, проходим через лабиринты коридоров и оказываемся на улице, на огромной бетонной парковке.
Ветер ударяет в лицо, и я чувствую себя совершенно вымотанной. Рядом подает сигнал такси, и группа больничных работников проносится мимо нас, стоящих неподвижно на краю тротуара, никто из нас не хочет прощаться первым.
– Ты права, – наконец говорит он. – Не бывает долго и счастливо. Но мы можем попытаться, Кейт, еще есть надежда. Ведь мечтать о счастье не всегда значит тешить себя иллюзиями, правда?
– Конечно, нет, – отвечаю я, думая о Ханне и Дэвиде и о пути, который нам предстоит проделать. – Не верь я в это, я не смогла бы делать мою работу. Пока есть вера в то, что человеческие существа способны не только ненавидеть, но и любить, мне есть зачем жить.
– А как же кошмары? – Он смотрит на меня умоляюще, словно висит над пропастью и я – его единственная надежда на спасение. – Получается, от них никуда не деться?
– Я буду над этим работать, – говорю я. – Возможно, пойду к психотерапевту, не знаю.
– Что ж, если поможет, пусть они мне позвонят, ладно?
Я улыбаюсь. Вот они мы – два опустошенных человека, стоящих на пороге новой жизни, не в силах сделать первый шаг.
– Ну, – говорю я, – тебе сейчас куда?
– Я… не знаю, – отвечает он. – А ты хочешь что-то предложить?
– Я? Я вернусь в больницу и найду мою семью, – говорю я. – И думаю, тебе следует сделать то же самое. Езжай домой, Крис.
Он кивает и хмурится.
– И что потом?
– Кто знает?
– Да, – говорит Крис. – Слушай, я сейчас возьму такси и могу…
Я притягиваю его к себе и целую в щеку, слова повисают в воздухе. Я чувствую, как его тело расслабляется, как раньше, и на мгновение почти уступаю, еще чуть-чуть, и я позволю ему вернуться.
– Пока, Крис, – отстраняясь, говорю я.
Его глаза сверкают в свете больничных ламп, он прикладывает палец к губам и касается им моего рта.
Затем он поворачивается и идет к ряду такси, я смотрю, как он открывает дверь и залезает в машину. Смотрю, как машина отъезжает, и его голова становится все меньше и меньше, пока, наконец, не превращается в точку на нечетком горизонте.