39
– Ханна! – выдыхаю я. – Что… что ты здесь делаешь?
– Дэвид устал, – говорит мальчик. – Мамочка, обними Дэвида.
Она обнимает мальчика и баюкает его на руках, как я ее баюкала, когда она была маленькой.
– Это твой сын? – спрашиваю я. Не знаю, что еще сказать.
Она смотрит на меня и кивает, и мне кажется, что мое сердце вырвали из груди.
Слишком много всего сразу.
Затем наверху раздаются шаги.
– Салли?
При звуке его голоса я поворачиваюсь и непроизвольно отнимаю руку ото рта.
– Ох, слава богу, ты здесь! – кричу я.
Однако вместо того, чтобы подойти ко мне, он идет к Ханне.
– Мы ее нашли, Пол, – всхлипываю я. – Нашу девочку.
Я двигаюсь им навстречу, но что-то меня останавливает. Пол держит Ханну перед собой, обхватывая ее одной рукой. Он разъярен.
– Пол? – спрашиваю я.
Потом я замечаю. У него в руке что-то есть. Что-то сверкающее.
– Что ты делаешь, Пол? Прикалываешься?
Слова легко слетают у меня с языка, и я едва-едва не смеюсь. Это ведь шутка, да?
– Более насущный вопрос, Салли, – говорит он, – Это что ты здесь делаешь? Что ты тут забыла? Закончилось бухло?
Это не шутка. Это происходит на самом деле.
Пол держит Ханну между нами, она так близко, что я чувствую ее дыхание на своей коже, как раньше, когда она засыпала у меня на плече. Ее прекрасные светлые волосы коротко подстрижены и торчат непослушными, жирными прядями. Она всегда так следила за своими волосами, так ими гордилась.
– Твои волосы, – всхлипываю я. – Что случилось с твоими прекрасными волосами?
Моя красивая голубоглазая девочка, пропавшая больше пяти лет назад, превратилась в истощенную женщину с впалыми глазами. Она смотрит на меня, затем моргает и отворачивается, и я чувствую, как внутри оживает нечто, исчезнувшее в тот день, когда она пропала. Это моя дочь, и я готова на все, лишь бы ее отсюда вытащить. Нет ничего сильнее материнской любви.
– Ханна, – шепчу я, протягивая к ней руку. – Все хорошо. Я рядом.
Пол тянет ее назад. Мой мозг до сих отказывается понимать, что за предмет он держит в руке.
Он смеется.
– Давно не слышал ничего настолько смешного. Ты рядом. Как трогательно.
– Она моя дочь, Пол, – говорю я, не отрывая от него глаз.
– Ха, – фыркает он. – Не смеши меня. Твоя дочь? Ты никогда не была ей нормальной матерью, ты – позорище. Вот поэтому мне и пришлось вмешаться, защитить девочку, направить, так сказать, в нужном направлении.
Он отодвигает от стены деревянный стул и садится, все еще прижимая Ханну к груди. Почему она молчит? Почему просто его не оттолкнет?
– Пол, что происходит? – спрашиваю я, двигаясь к ним. – Просто отпусти ее.
Он смотрит на меня, а я смотрю на него.
– Отпущу, когда сам решу, – говорит он. – Но сначала я хочу кое-что тебе сказать, и не делай глупостей, Салли, иначе я перережу ей горло.
Он отрывает руку от ее грудной клетки, и только тогда я вижу, что в руке у него нож. Он поднимает его к лицу Ханны.
– Пол, какого черта? – кричу я. – Пожалуйста. Зачем ты это делаешь?
– Зачем я это делаю? – спокойно спрашивает он. – Хм, хороший вопрос. Я это делаю, потому что ты не оставила мне выбора. Я от природы воспитатель и падок на особо запущенные случаи. Иначе почему, по-твоему, я начал с тобой встречаться? Но настал момент, когда нужно было принять решение. Надо было спасти Ханну и спрятать ее в безопасном месте. Ты плохо обращалась со своим ребенком, Салли. Кто-то должен был положить этому конец.
Во мне закипает знакомый гнев, который я все детство пыталась сдержать. Но если я хочу вытащить Ханну отсюда, нужно сохранять самообладание. Пусть говорит, решаю я, садясь на пол и подгибая ноги под себя, пусть говорит, пока не наступит подходящий момент.
– Спасибо, – благодарю я, пытаясь, чтобы голос звучал ровно. – Спасибо, что так хорошо о ней позаботился.
Ханна хмурится. Она в замешательстве, но я ободряюще киваю ей головой.
– А теперь, если ты ее отпустишь, – продолжаю я, – я скажу полиции, какое хорошее дело ты сделал, спрятав ее в безопасном месте, подальше от моих сцен, подальше от меня. Они поймут. Я скажу им, что сама во всем виновата.
– Тупая дура! – орет он, вскакивая со стула и поднимая Ханну за горло. – За идиота меня держишь? Никто из нас отсюда не выйдет, понятно? Никто.