Перед бурей.
Ночь перед битвой была самой тихой и самой громкой одновременно. Тихий шепот прибоя смешивался с гулом крови в ушах, с тяжелым, размеренным дыханием тех, кто пытался заснуть, и с нервным перешептыванием тех, кто знал, что сна не будет.
Нуйора не могла уснуть. Она сидела у входа в свой мара'и, перебирая в пальцах темно-синюю жемчужину. Образ Аонунга, его лоб, прижатый к ее, его рука, прижимающая ее ладонь к его сердцу, стоял перед ней ярче, чем луна. Это воспоминание было теплым одеялом, укрывавшим ее от холода страха. Но под ним все равно шевелилась дрожь. Завтра. Все решится завтра.
Она увидела его силуэт, приближающийся по пляжу. Он шел не к ней, а просто бродил, как призрак, его плечи были напряжены под тяжестью предстоящего. Он еще не заметил ее.
Она наблюдала, как он остановился у кромки воды и, запрокинув голову, смотрел на звезды. Его поза была такой же, как в ту ночь после их ссоры — уставшей и беззащитной. Но теперь она видела в этом не слабость, а огромную силу — силу нести свой груз, не сгибаясь.
Она встала и медленно пошла к нему. Песок был прохладным под ее босыми ногами. Он услышал ее шаги и обернулся. При лунном свете его лицо было серьезным, но в глазах не было прежней бури. Был покой. Принятие.
— Ты должен отдыхать, — тихо сказала она, останавливаясь рядом.
— Не могу, — так же тихо ответил он. — Слишком много мыслей.
— О битве?
— О будущем, — он посмотрел на нее. — О том, каким оно будет... после.
Они стояли молча, плечом к плечу, глядя на океан, который завтра мог стать их могилой или ареной величайшей победы.
— Я не боюсь умереть, — сказал Аонунг, и в его голосе не было бравады. Это была констатация факта. — Но я боюсь не успеть. Не успеть сделать то, что должен. Не успеть сказать то, что должен.
Его рука нашла ее руку в темноте. Их пальцы сплелись сами собой, естественно и прочно, будто так и было всегда. Его ладонь была шершавой, твердой, но ее прикосновение было нежным.
— Мы успеем, — сказала Нуйора, и сама поверила в это. — Мы вернемся. И тогда...
— И тогда я произнесу свои слова, — закончил он. Он поднял их сплетенные руки и прижал ее ладонь к своим губам. Это был не поцелуй, а клятва. Быстрый, горячий прикосновение, которое обожгло ее кожу и заставило сердце екать. — И услышу твои.
Он отпустил ее руку, но тепло его губ осталось на ее коже, как талисман.
— Иди спи, Нуйора. Завтра тебе понадобятся силы.
— Ты тоже.
Он кивнул и, прежде чем уйти, на мгновение задержал на ней взгляд — долгий, полный немого обещания. Затем развернулся и зашагал прочь, растворившись в ночи.
Нуйора вернулась в свою хижину, сжимая в кулаке жемчужину и прижимая к груди ладонь, все еще хранящую след его прикосновения. Страх не исчез, но его затмило нечто большее — решимость. Решимость бороться. Решимость выжить. Ради мести. Ради клана. Ради того, чтобы услышать слова, которые он не сказал, и сказать свои.