Пленённые Враг [18+]: «Любовь, рожденная местью» Мафия!

     «Моя семья. Всегда и навеки» © M.A.S

     ***Арман 

     Я припарковался у обочины и медленно вышел из машины. Холодный ветер всколыхнул полу пальто, и я поднял воротник. Серые стены здания, мрачные и безжизненные, как сама участь тех, кто оказался внутри, возвышались передо мной. Специализированное учреждение по уходу, как они это называют. Но, по сути, — это тюрьма. Тюрьма для тела. Именно здесь теперь жила Лайя. Мы поместили её сюда. И она больше отсюда не выйдет.

     — Добро пожаловать, господин Арман, — раздался вежливый голос.

     Меня встретил не лечащий врач, а администратор смены. Я коротко кивнул, не желая тратить лишние слова. Мой взгляд упал на металлическую дверь палаты.

     — Как она сегодня? — спросил я, не отрывая взгляда.

     — Её состояние остаётся стабильным, без положительной динамики, — ответил он, опуская глаза в планшет. — Как и говорил доктор Эшреф ранее, травма необратима. При падении она получила тяжёлое повреждение в области верхнешейного отдела позвоночника — между первым и вторым шейными позвонками. Это вызвало полный разрыв спинного мозга. Она полностью парализована ниже головы. Не может дышать самостоятельно, говорить, есть или двигать частями тело. Сознание сохранено, но функции тела отключены. Мы поддерживаем её жизнедеятельность с помощью аппарата ИВЛ, питательной трубки и катетеров. Без этого она умрёт в течение нескольких часов.

     Я молчал, слушая с каменным лицом.

     — Она чувствует боль? — наконец, спросил я.

     — Мы не уверены. Врачи считают, что болевая чувствительность утрачена. Но… эмоциональные реакции фиксируются. Иногда она плачет. Иногда глаза наполняются страхом.

     Я снова посмотрел на дверь.

     — Прекрасно, — сказал я тихо. — Делайте всё, что в ваших силах, чтобы она жила. Как можно дольше. Не дайте ей умереть, даже если она будет умолять.

     Взгляд администратора дрогнул, но он промолчал. Я повернулся к двери. За ней — женщина, которая разрушила мою жизнь, уничтожила всё, что я любил. Теперь её жизнь принадлежала мне. И я собирался растянуть её до бесконечности.

     — Она сейчас спит? — я посмотрел на него, парень качает головой.

     Я подхожу к двери, приложил палец к панели у двери. Она мягко зашипела, и замок щёлкнул с сухим звуком. Я вошёл.

     Палата была чистой, почти стерильной. Белые стены, глухие, словно мёртвые. В углу гудел аппарат ИВЛ, подавая ей жизнь в виде ритмичного, механического дыхания.

     Пшшх… цык… пшшх… цык…

     Этот звук — теперь её единственное дыхание. Единственное напоминание о том, что она всё ещё здесь.

     Лайя лежала на кровати, как фарфоровая кукла. Веки полузакрыты, зрачки едва уловимо двигались из стороны в сторону. Ее светлый волосы расправлены на подушке, лицо бледное, почти прозрачное, как у человека, которого больше нет в этом мире, но которого не отпускает машина.

     Трубка в горле, проводка по шее, катетеры, мониторы, пульсоксиметр на пальце всё это было как паутина, как ловушка, из которой ей не вырваться. Она не могла шевелиться. Даже моргнуть только с усилием. Она не могла говорить. Всё, что у неё осталось — сознание. Живой разум, заключённый в мёртвое тело.

      Я подошёл ближе и остановился у её изголовья.

     — Ты меня слышишь? — сказал я спокойно.

     Пауза. И вдруг — слеза. Одна. Тихо скатилась по щеке, как будто тело решило напомнить, что в ней всё ещё течёт жизнь.

     — Значит, слышишь, — кивнул я. — Хорошо.

     Я присел на край кровати и посмотрел на неё.

     — Ты когда-нибудь представляла, что твой финал будет таким? — произношу я медленно, глядя на стерильные стены вокруг. Белый свет, белая тишина. Всё мёртвое. — Думала, что твоя жизнь закончится вот так? В клетке из проводов и аппаратов?

     Я смотрю на неё — в эти когда-то живые, сверкающие голубые глаза. Сейчас в них только отражение люминесцентных ламп и капли страха. И это странно… ведь раньше ради этих глаз я чуть не сжёг этот город. Я убивал. Я отказался от собственной семьи. Я носил на себе груз вины, думая, что она умерла — и что я виноват.

     А теперь я стою перед ней. Она жива. И я ничего не чувствую.

     Ни любви.
     Ни ненависти.
     Только пустоту. Холодную, чистую, как скальпель.

     — Столько лет, ты спала рядом со мной, — голос мой становится тише, почти шепот. — И всё это время я даже не замечал, насколько ты больной, изломанный человек. Я защищал тебя. Я оправдывал тебя перед собой. Перед всеми. А ты разрушала меня по кускам. Ты разрушила мою жизнь. Ты забрала у меня то, что нельзя вернуть. Годы, что я мог провести с любимой женщиной. Ты заставила меня жизнь в собственной тюрьме. Но знаешь, что самое ужасное? — Я наклонился ближе, почти шепотом. — Я мог бы просто убить тебя за то, что ты сделала. Мог бы выстрелить тогда, когда ты лежала на земле. Но я выбрал другое. Я выбрал это.

     Я провёл пальцем по трубке, соединяющей её с аппаратом.

     — Ты будешь жить, Лайя. Жить, как тень. В бессилии. В молчании. В изоляции. Ты будешь слышать, как вокруг тебя стареют стены. И ты не сможешь ни закричать, ни уйти, ни покончить с этим. И всё это время ты будешь помнить, почему ты здесь.

     Я встал и посмотрел на неё. Её глаза дрогнули. В них не было ненависти. Не было и покаяния. Только страх. Он теперь её единственный спутник.

     — И знаешь, что в этом всём самое прекрасное? — я усмехаюсь, приближаясь к её неподвижному лицу. — Пока ты будешь здесь гнить — я буду жить.

     Я делаю паузу. Она слышит. Я вижу, как глаза чуть дернулись. Слёзы уже начали собираться в уголках.

     — Я буду рядом со своей женой. Со своим ребенком. У нас будет дом, наполненный смехом. Любовь. Уют. Будет всё, о чём ты даже не способна мечтать. Большая семья. Моя семья. А ты? Ты будешь здесь. Одна. Без семьи. Без матери, которую ты предала. И без брата… — я замолкаю на секунду.

     Кенан.

     Я вспоминаю, как он стоял, прижимая руки к вискам, словно пытаясь вытащить из головы её имя. Его разбила не правда. Его добила она. Его собственная сестра. Он был готов умереть за неё. А она просто... использовала. Раздавила. Уничтожила.

     — Даже он, Лайя… Даже твой брат, который боготворил тебя, отказался. Отрёкся. Знаешь, сколько нужно боли, чтобы Кенан отвернулся? Ты разрушала его. От Кенана ничего не осталось. Он сгорел. Ты его сожгла.

     Я подхожу ближе, склоняюсь.

     — Живи, Лайя.

     Я почти шепчу.

     — Проживи очень… очень долгую жизнь. Чтобы страдать. Каждый. Божий. День.

     Медленно убираю прядь её волос со лба. Как когда-то. В другой жизни.

     — Ты проиграла, Лайя. Всё, ради чего ты боролась — обернулось прахом. Ты будешь одна. До самого конца. Ты будешь существовать, а не жить. А я?.. Я проживу лучшую жизнь. С той, которую действительно люблю. И ты будешь чувствовать это — каждый раз, когда останешься наедине с собой. Каждую ночь. Каждый вдох.

     Слёзы стекают по её лицу. А я улыбаюсь. Шире, чем когда-либо.

     — Гори… в аду, который сама же и создала, Лайя Ферас.

      Я выпрямляюсь. Смотрю на неё сверху вниз, как на развалившуюся статую — когда-то сильную, теперь — жалкую.

     — Прощай, Лайя.

     Палец нажимает кнопку. Дверь со шипением закрывается. Белые стены поглощают её навсегда. Живую. Сознательную. И абсолютно мёртвую изнутри.

     Лайя осталась в прошлом! Это страница моей жизни закрыт навсегда.

     ***Кайра

     Я вышла в сад с Юсейрой, крепко прижимая её к себе. Она сладко спит у меня на груди, укутанная в слинг-шарф, надёжно обёрнутый вокруг талии — как в кокон тепла и безопасности. Её крохотное тельце почти невесомо, и только мягкое, ровное сопение напоминает: она здесь. Частичка меня. Продолжение моего дыхания.

     Воздух свежий, чуть влажный от утренней росы. Трава ещё прохладная, но первые лучи солнца уже пробиваются сквозь кроны деревьев, заливая сад мягким золотистым светом. Лепестки роз едва дрожат от лёгкого ветерка, а в воздухе — сладкий аромат цветов, пряной земли и чего-то неуловимо тёплого. Ветки деревьев склоняются, будто приветствуя нас, птицы перекликаются в листве, и этот сад кажется отдельным миром — живым, тёплым, защищённым.

     Я иду медленно, в ритме её сна. Каждый шаг отзывается во мне спокойствием, любовью и безмерной благодарностью за этот миг. Она тёплая. Она моя. И весь этот сад сейчас — только наш.

     Ещё несколько месяцев назад я гуляла здесь беременной, представляя, как мы будем вместе. И вот — мы идём вдвоём, как в моих мечтах. Я так благодарна Всевышнему за то, что мне дарована эта возможность, этот миг, эта любовь.

     Солнечный луч касается её личика, и Юсейра морщит крошечный носик. Я улыбаюсь и нежно поправляю ей шапочку. Моя девочка… такая красавица. Я никогда не видела ничего прекраснее. Любуясь ею, я думаю: если на свете есть восьмое чудо — это она.

     Я осторожно спускаюсь по ступенькам, ведущим в сторону леса. Погода сегодня — словно нарисована с любовью: мягкое солнце, прозрачное небо, лёгкий ветер. Всё так прекрасно, что мы с Юсейрой не могли не выбраться на прогулку. Утро, тишина и моя девочка, спящая у меня на груди, — что может быть лучше?

     — Любовь моя, — шепчу я, нежно поглаживая её по спинке. Сердце замирает от нежности. Она так мала, так беззащитна. И всё же такая сильная.

     Я иду медленно, растворяясь в этом покое, пока не замечаю фигуру у озера. Мужская спина, скамейка, сигарета в руке.

     Кенан.

     Я на мгновение останавливаюсь. В груди поднимается волнение. Первая мысль — уйти. Просто повернуться и исчезнуть, как будто не видела его. Я всё ещё помню, как холодно он может смотреть. Как будто сквозь.

     Но что-то внутри не позволяет. Я делаю вдох и иду вперёд, как будто каждый шаг — против ветра.

     — Ты не против, если мы присядем? — спрашиваю, подойдя ближе.

     Он поворачивается резко. Его глаза сначала на мне… а потом — на моей дочери. В тот же миг он бросает сигарету и с суетливостью, не свойственной ему, тушит её ботинком, отгоняет дым руками, словно боится, что он дотронется до неё.

     Этот жест… он трогает меня больше, чем он мог бы подумать.

     — Садись, — коротко кивает он.

     Я опускаюсь на край скамейки, аккуратно придерживая головку Юсейры. Она всё ещё спит, а я чувствую, как он смотрит на нас. Его взгляд тяжёлый, пронизывающий. И всё же в нём нет ни презрения, ни равнодушия. Скорее что-то другое. Что-то, чего я не умею читать в его лице.

     — Почему ты так смотришь? — спрашиваю, пытаясь заглянуть в него глубже.

     — Она такая крошечная… Ты не боишься брать её на руки?

    Я невольно улыбаюсь. И смеюсь.

     — Ей почти пять месяцев, — отвечаю, глядя на лицо дочери. Она делает едва заметный вздох во сне, будто слышит нас.

    Кенан хлопает глазами, как будто не верит услышанному.

     — Она родилась семимесячной. Остальные два месяца провела в кувезе. Сейчас она выглядит младше других детей. Аяйра хоть и была миниатюрной, но в пять месяцев уже казалась куколкой. А твоя дочь… она будто новорождённая. Хотя двигается активно и голос у неё — как у настоящей громкой принцессы, — усмехается он.

     — Это прозвучало довольно оскорбительно, если что, — бросаю я, но без злости. Больше — с игривой обидой. Он пожимает плечами, как будто его это не касается.

     — Я просто констатирую факт. Она меньше, чем дети её возраста. Даже меньше большинства трёхмесячных.

     Я смотрю на свою дочь. Маленькая. Да. Хрупкая, как лепесток. Но и сильная. Она прошла сквозь бури ещё до того, как смогла дышать без аппаратов. Разве это не делает её особенной?

     — Но она красавица, — говорю я вслух, и в горле поднимается тёплый комок. Я так люблю её. Так горжусь ею.

     Кенан вдруг тихо произносит:

     — Я и не спорю.

     Я поднимаю взгляд. Его лицо изменилось. Взгляд стал мягче.

     — Просто она такая крошечная… И вы держите её с такой уверенностью. Даже этот безумный Амиран берёт её на руки без страха. А я…

     — А ты ни разу не взял, — тихо говорю я. В голосе проскальзывает что-то большее. Может, грусть. Может, обида. Я понимаю, что не нравлюсь ему. Но ведь моя дочь… разве она может кому-то не нравиться?  — Она тебе не нравится?

     Он молчит. И я уже жалею, что спросила. Но он вдруг отвечает:

     — Дело не в ней. Я просто… маленьких детей боюсь. Даже Джана и тройняшек я начал брать на руки, когда они уже были крепкими. А Гюнеш… она словно свет. И воздух. Такая невесомая. Я боюсь её сломать.

     Он смотрит на неё снова. И на его лице впервые появляется не просто улыбка — восхищение.

     — Её невозможно не любить. Она как чудо.

    И в этот момент я понимаю — может, он и не говорит много. Может, он всё ещё странный и неловкий в своих чувствах. Но сейчас он сказал именно то, что нужно было услышать.

     — Я тебя не ненавижу, Кайра, — вдруг произнёс Кенан, и сердце моё замерло. — Я знаю, что был с тобой несправедлив. Ты действительно ни в чём не была виновата. Как показала жизнь, ты была жертвой. Жертвой… моей сестры…

     Он замолкает. Смотрит под ноги, будто слова тяжелеют на языке. Боль, которую он носит в себе, слишком знакома мне. Есть раны, которые не видно, но они кровоточат годами. И предательство тех, кого ты защищал своей грудью, всегда режет глубже любого ножа.

     — Лайя разрушала твою жизнь. Жизни всех в этом доме. И особенно… Ками, — его голос дрогнул, а кадык судорожно дёрнулся, когда он произнёс её имя.

     После всего, что случилось с Лайей, Камилла словно погасла. Если раньше она прятала боль за дерзостью и шутками, то теперь… почти не говорила и не улыбалась. Вся семья волновалась за неё. Кенан — особенно. Больше всех. Я не раз случайно замечала, как он наблюдает за ней, когда она становилась слишком задумчивой. Раньше я чаще ловила его взгляд на Арии. Но теперь… казалось, он больше не умел смотреть ни на кого, кроме неё.

     Когда Камилла улыбалась — он смотрел на неё. Когда говорила — первым обращал на это внимание. А иногда… я ловила его взгляд — тайный, бережный, будто он боялся, что кто-то ещё увидит его чувства.

     И это был не тот взгляд, которым он смотрел на Арию. Нет. В нём не было страсти, которая сжигает. Этот взгляд был другим. Тёплым, живым. Я впервые видела, как его янтарные глаза могут сиять светом не огня… а чего-то мягкого и настоящего. Будто Камилла выдыхает в него жизнь.

     А когда ей было плохо — в этих глазах не оставалось ни одного оттенка. Будто огонь внутри него гас. И оставалась лишь тишина. Пепел.

     — Она с тобой не говорит? — спросил Кенан.

     Мы с Ками говорим. Иногда по несколько часов. Но это не помогает. Она считает себя убийцей. Но больше всего её сломала правда об Арий и её отношениях с Ильясом. За эти два месяца они вообще не общались. Ками была слишком разбита. А ещё… были те кошмарные события, которые случились во время побега Арий. Тогда она осталась одна с отцом-тираном. Он продал её Махиру ещё тогда. Об этом она никому не рассказывала. Только мне. И после того как я узнала — до сих пор не могу прийти в себя. Её злость и боль на Арий были оправданы. Она считает, что сестра предала её.

     — У неё же нет мыслей навредить себе? — Кенан весь напрягся, голос стал глухим.

     Я знала, что у Ками были попытки суицида, когда её болезнь прогрессировала. Тогда её спасли.

     — Нет. Она сказала, что не думает об этом, — ответила я. — Мы совсем недавно говорили об этом. Она сказала, что не хочет умирать, но ей нужно время, чтобы собраться.

     — Если бы я мог всё исправить… — Кенан посмотрел на небо и вздохнул. — Если она что-то сделает с собой… я себе этого никогда не прощу.

     Я глубоко вздохнула. Впервые в жизни он заговорил о страхе. И это был страх потерять Камиллу. И он сказал это мне.

     — Ты её не потеряешь, — тихо сказала я и положила руку ему на плечо.

     Кенан посмотрел сначала на мою руку, потом на меня — и улыбнулся.

     Впервые за год он улыбнулся мне.

     — Спасибо тебе, Кайра. За всё.

     — За что? — удивилась я.

    — Ты действительно стала солнцем, которое взошло в самый тёмный момент нашей жизни. Ты спасла Эмирханов, Кайра. Сначала Армана, а потом — и нас всех. — Его взгляд остановился на моей дочери. — Вы оба стали светом во тьме, которую принесла Лайя. Поэтому… — он положил свою ладонь поверх моей и с улыбкой сказал: — Хорошо, что ты появилась. И принесла с собой свет, — он кивнул на Гюнеш, и я улыбнулась.

     Я так хотела найти к нему подход. Подружиться, чтобы семья не была разорвана.

     — Значит, мы можем подружиться? — с надеждой спросила я.

     Кенан рассмеялся.

     — Мы можем подружиться, Кайра. И даже больше — мы можем стать семьёй, — сказал он, и я тоже засмеялась.

     Моя малышка тихо захныкала, просыпаясь.

     — Кажется, солнышко проснулось, — прошептал Кенан с неожиданной нежностью.

     Я осторожно достала дочь из слинга и протянула её ему:

     — Возьми её.

     — Я?.. — произнёс он в шоке, но всё же взял. Держал так, будто в руках у него бомба замедленного действия.

     — Не так, Кенан. Крепче. Поддерживай ей шейку, чтобы ей было удобно, — объяснила я.

     Он удивлённо, но послушно сделал всё, как я сказала. Осторожно, почти с трепетом, прижал её к груди. И моя дочь снова заснула у него на руках.

     — Кажется, ты ей понравился, — улыбнулась я.

     — Значит, у нашего солнышка хороший вкус, — усмехнулся Кенан.

     Мне нравилась эта картина. Моя дочь и Кенан. Я хочу, чтобы моя семья была вместе. И Кенан — часть этой семьи.

     ***Кайра

     — Смотри, это твоё, папочка купил тебе, — я показала своей дочке маленькую заколочку в виде розовой бабочки, которую недавно купил Арман.

     У него появилась привычка покупать для неё всё самое милое, что он видеть. У моей маленькой принцессы уже было несколько золотых и серебряных украшений с бриллиантами — папа дарил их ей каждый седьмой день месяца, в честь того, что она появилась на свет.

     — Она тебе очень идёт, любовь моя, — сказала я, закрепляя заколочку в её мягких волосах. — Под цвет твоего платьица, — добавила я, и моя малышка улыбнулась мне. Сердце тут же наполнилось теплом.

     Господи, я никогда не думала, что способна на такую любовь. Я могу быть мамой. И могу любить свою дочь. До её рождения я страшно боялась — что у меня будет послеродовая депрессия, как у моей матери. Или, что хуже всего, я не смогу полюбить её — как моя мама не полюбила меня. Но я ошибалась. Я люблю свою дочь так, как никогда не любила никого.

     — Мама будет любить тебя, моя Юсейра. Хорошо? Запомни: мамочка всегда будет на твоей стороне. Что бы ни случилось, даже если мир перевернётся, я никогда не откажусь от тебя, моя дорогая, — прошептала я, прижимая её маленькое тельце к своей груди.

     И она, как всегда, звонко рассмеялась, играя моими волосами.

     Этот смех — самый прекрасный звук, что я когда-либо слышала. И я сделаю всё возможное и невозможное, чтобы моя доченька всегда так улыбалась.

     — Наконец-то я дома, — слышу голос мужа и оборачиваюсь. Арман входит в спальню с подарочным пакетом и букетом розовых пионов.

     Он никогда не возвращается с пустыми руками. Всегда приносит что-то для нашей дочери — игрушку, одежду или просто милую безделушку. А для меня — неизменно букет цветов. Будто без этого его просто не пустят домой.

     — Папа пришёл, малышка, — говорю я дочке. Она весело смеётся, увидев отца.

     — И папа пришёл с сокровищами, — с порога сказал Арман, доставая из пакета крошечную бархатную коробочку.

     Он всегда улыбался особенной, тёплой улыбкой, когда смотрел на Юсейру. Словно весь мир сжимался до размеров этой маленькой девочки.

     — Что это? — спросила я, уже заранее догадываясь.

     Он сел рядом и раскрыл коробочку. Внутри лежали крошечные серёжки — тонкая золотая цепочка с микроскопическим бриллиантом на конце. Настолько нежные, что казались почти невесомыми.

     — Арман… — я посмотрела на него с удивлением и мягкой укоризной. — Она же совсем маленькая, мы ещё не прокалывали ей ушки.

      Он усмехнулся, глядя на дочку, которая пускала пузыри изо рта и с интересом тянулась к коробочке.

     — Я знаю. Но когда придёт время — она будет готова. Просто… я увидел их и сразу подумал: «Это для моей принцессы». Она должна знать, что достойна самого лучшего с самого рождения.

     Я улыбнулась. Он говорил это не напоказ. Он действительно верил в это.

     — Она у тебя уже как коллекционер ювелирки, — пошутила я, бережно закрывая коробочку и кладя её рядом.

     Арман склонился и поцеловал Юсейру в лоб.

     — Потому что мое солнышко заслуживает самое лучшее, — прошептал он.

      А потом его взгляд остановился на мне, и он улыбнулся уже по-другому — мягко, по-особенному.

     — Это тебе, моя Кайра, — сказал он, протягивая букет цветов.

     — Спасибо большое, жизнь моя, — шепчу, принимая их с нежностью.

     — А где мой подарок? — с игривой ухмылкой спрашивает Арман.

     Я улыбаюсь и, наклонившись, целую его в губы. Он тут же обнимает меня за талию, прижимая к себе — осторожно, чтобы не разбудить нашу дочку, мирно лежащую между нами.

     — Арман… ребёнок, — шепчу ему прямо в губы.

     Он опускает глаза и смотрит на Юсейру. Она внимательно наблюдает за нами, с тем самым детским любопытством в глазах.

     — Ничего удивительного, — шепчет он, — ты именно так и появилась, моя единственная. Потому что папа очень любит маму.

     Я не сдерживаю смех — тихий, искренний, счастливый.

     — Арман, ну ты даёшь. Позор тебе. Как можно говорить такое нашей дочери?

     — Если бы я не был так безумно влюблён в её маму, её бы здесь не было. Так что ей стоит быть благодарной за мою любовь, правда, моя маленькая бабочка? — он щёлкает её по носику, и Юсейра заливается смехом.

     Моя дочь — такая улыбчивая. Такая светлая. Она действительно как маленькое солнце.

     — Видишь? — сказал Арман, глядя на смеющуюся дочку. — Она счастлива, что её родители так влюблены друг в друга.

     Я провела пальцем по его щеке и улыбнулась.

     — И будут влюблены до самого последнего вздоха. Моё сердце будет твоим до самого последнего стука, — прошептала я.

     Арман взял мою руку и прижал к своей груди.

     — Это сердце принадлежало тебе с самого начала. И останется твоим… даже после моей смерти, — сказал он, нежно поцеловав меня в лоб. Я закрыла глаза, ощущая тепло его губ.

     — Но сначала мы проживём долгую, счастливую жизнь, вместе, — прошептала я, глядя ему в глаза.

     — Проживи со мной свою жизнь… и сделай свой последний вздох рядом со мной, Бабочка, — тихо сказал он.

     Я кивнула, ощущая, как в груди разливается покой.

     — Обещаю, жизнь моя.

     Арман взял на руки нашу дочку, а я, сжимая букет, подошла к вазе и аккуратно поставила в неё цветы. Их аромат тут же наполнил комнату.

    Тем временем Арман уже играл с Юсейрой, и звонкий, счастливый смех нашей девочки разливался по спальне, как музыка.

     Пока они были заняты друг другом, я направилась в ванную. Тёплая вода, нежный аромат пены — всё это помогло мне на мгновение расслабиться и почувствовать тишину внутри.

     Когда я вышла из ванной, мягко вытирая волосы полотенцем, моё сердце сжалось от нежности. Арман лежал на нашей постели, а Юсейра, устроившись у него на груди, уже начинала засыпать. Он бережно гладил её по спинке, его глаза были полны покоя и любви. Такие моменты делают жизнь настоящей

     — Ты только посмотри на неё… — прошептал Арман, не отводя взгляда от Юсейры, которая тихонько посапывала у него на груди. — Через семь месяцев ей будет год.

     Он провёл пальцем по её щеке, как будто боялся потревожить.

     — Знаешь, я уже думаю о её дне рождения. Хочу сделать для неё что-то невероятное… И, возможно, купить маленькую корону, украшенной бриллиантами. Пусть знает, что она наша принцесса.

     — Арман, ей будет один, — хихикнула я, подхожу и ложусь рядом с ними. — Она едва научится ходить, а ты уже планируешь коронацию?

    — Почему бы и нет? — он приподнял бровь. — Она должна знать с самого начала, что заслуживает самого лучшего. Я хочу, чтобы этот день запомнился… нам всем.

     Я улыбнулась, смотря, как его пальцы всё ещё осторожно поглаживают спинку нашей малышки. Но потом решила немного подразнить его:

    — А представляешь, когда она вырастет… и влюбится?

     Он резко повернулся ко мне, как будто я сказала что-то кощунственное.

     — Влюбится? Нет. Ни в кого. Никогда.

     — Арман…

     — Я серьёзно, Кайра. Ни один мужчина не подойдёт достаточно близко. Я лично устрою им допрос с пристрастием. Нет, даже лучше — вообще никого не подпущу.

     — Ты это сейчас ей скажешь? — рассмеялась я. — Мол, “Юсейра, солнышко, ты будешь жить с папой вечно и никаких мальчиков”?

     Он притворно нахмурился, но в глазах сверкнула усмешка.

     — Именно. Пусть сразу знает правила игры.

     — Ну-ну. Интересно, как ты запишешь её в университет за границей, не отпуская ни на шаг?

     — Онлайн. С охраной. Под присмотром.

     — Секретная служба “Папа Арман”? — я рассмеялась, а он закатил глаза.

     — Над смехом тоже будет контроль, — пробурчал он, но губы его дрогнули в улыбке.

     Я склонилась к нему и нежно поцеловала в щёку.

     — Ты будешь лучшим отцом. Просто… не забудь, что твоя принцесса тоже имеет право выбирать. Она должна встретит свою любовь, как ее родители. Даже если она в кого-то влюбится, у неё всегда будет папа, который научил её, что она заслуживает только лучшего.

     Он вздохнул, посмотрел на Юсейру и прошептал:

     — Я просто не знаю, как вообще отдам её кому-то… Она — всё, что у меня есть.

     Я прижалась к его плечу, улыбаясь.

     — И мы ее никогда не потеряем. Она всегда будет нашей малышкой.

     ***Арслан

     — Ты уверена? — спросил я у Кайры. Она кивнула, хотя я заметил, как крепко она сжала тонкий ремешок своей сумочки. — Кайра, если ты не хочешь — Кемаль отвезёт тебя домой. Это не обязательно.

     — Нет, — она подняла на меня взгляд. — Я должна сделать это. Хочу поговорить с ней в последний раз и закрыть эту страницу своей жизни. Навсегда. Это нужно мне, чтобы освободиться… Чтобы стать сильной. Ради дочери. Чтобы у неё была здоровая и сильная мать.

     — Ты уже сильная, — я взял её холодные ладони в свои и слегка сжал. — И ты никому ничего не должна доказывать.

     Она слабо улыбнулась, и я увидел, как её красивые глаза предательски заблестели — но она не заплакала.

     — Спасибо, — прошептала она. Я лишь кивнул.

     Послышались шаги, и мы оба обернулись. Дверь открылась, и в проеме появилась высокая, стройная женщина. За ней — вторая. Когда они встали рядом, я сразу заметил: они удивительно похожи.

     Синем и Сибель Кая. Мать Кайры — и моя биологическая мать.

     Кайра вцепилась в мою руку, как будто спасалась от бури. Я почувствовал её страх. Она до дрожи боялась этой встречи, своей матери. И я знал — знал всё, через что та заставила её пройти.

     — Я рядом, — прошептал я, и Кайра с трудом сглотнула, не сводя глаз с приближающейся фигуры.

     Синем подошла первой. За ней — Сибель.

     — Наконец-то мы встретились, Арслан, — сказала Синем, останавливаясь у стола.

     — Синем Кая, — произнёс я спокойно. Она кивнула, после чего её холодный взгляд метнулся к Кайре.

     И только сейчас я по-настоящему понял, как смотрит женщина, не любящая своего ребёнка. Мне казалось, что взгляд моей матери — Исры — был равнодушен, даже презрителен. Но сейчас, глядя на Синем, я понял: Исра никогда не смотрела на меня так.

     Взгляд моей мамы был другим. В нём были боль… и пустота. Та самая пустота, которую я теперь понимаю — результат долгих лет таблеток, которыми её травили мой отец и моя биологическая мать.

      — Альпарслан, — вдруг прозвучал голос. Я перевёл взгляд на неё.

     Сибель. Женщина, что родила меня.

     — Арслан. Арслан Эмирхан. Я уже не раз просил тебя не произносить моё имя в такой форме, — ответил я ровным голосом. — Ты не дала мне это имя. У тебя нет на него права.

     Только два человека могут звать меня так. Мой брат Арман. И женщина, которая дала мне это имя. Моя настоящая мать.

     — Но я дала тебе жизнь, — спокойно сказала она.

     Разница между этими сёстрами была поразительной: мать Кайры — Синем — умела скрывать свои чувства, словно надевала маску, тогда как Сибель, наоборот, не могла контролировать свои эмоции.

     — Давайте поговорим. Разве не ради этого вы нас и позвали? — сказала Синем, усаживаясь напротив Кайры. Та по-прежнему сидела, не двигаясь. И не смотрела на мать.

     Если Арман узнает, что я пригласил его тёщу в Стамбул, а потом ещё и устроил эту встречу, — мне не поздоровится. Но Кайра услышала, что я собираюсь увидеться с Сибель, и сама попросила позвать и её мать. Она хотела говорить. И я не мог лишить её этого права.

     — И что именно вы хотели обсудить? — холодно спросила Синем, глядя на дочь. Кайра молчала. Просто смотрела.

     — То, что вы обе отвратительные матери, — это подойдёт для начала разговора? — спросил я с тем же презрением, с каким она смотрела на Кайру.

     Если эта женщина думает, что может подавить её только потому, что рядом нет Армана, — она ошибается. Я здесь.

     — Арслан, сынок… давай поговорим. Как взрослые люди, — внезапно заговорила Сибель, и я перевёл на неё взгляд.

     — Давай, — я скрестил руки на столе и посмотрел ей в глаза. — Почему ты меня родила? А потом бросила?

     — Я знаю, что мой поступок невозможно оправдать… Но я была молода. Глупая…

     Я усмехнулся.

     — Молода? А сколько было Исре, когда ты это сделала? Девятнадцать? Ты была всего на три года старше. Она, значит, не была молодой? Не была глупой? — я откинулся на спинку стула. — Но она приняла твоего ребёнка. Она вырастила меня. Она не отказалась. Она боролась, когда ты просто сбежала.

     — Ты лишь защищаешь её. Но эта женщина... она была сумасшедшей. Она хотела убить тебя, — вдруг заговорила Синем.

     Я резко подался вперёд:

     — Ещё раз назовёшь мою мать сумасшедшей — я вырву тебе сердце. И если я так говорю — это не метафора. Это обещание. — Мой голос стал ледяным. — Прежде чем говорить что-то о ней — подумай. Ты даже на один процент не прожила её жизнь, чтобы судить. Если бы ты прошла то, что прошла она, — тебя бы уже давно не было. — Я перевёл взгляд на Сибель. — Ты бросила меня не Исре. Ты оставила меня в руках тирана, от которого сама же бежала. Не подумала, что он в приступе ярости может убить меня?

     — Я… Я тогда боялась твоего отца. Я знала, что он не отпустит меня с тобой. Он бы не дал нам уйти.

     — Ему была нужна ты. Не я. — Мои слова звучали как приговор. — Я ему никогда не был нужен. Как и тебе.

    Кайра всё ещё сжимала мою руку. Её пальцы были ледяными, но она не отпускала меня ни на секунду.

     — Я вернулась за тобой. А Исра не отдала тебя, — произнесла Сибель.

     Я усмехнулся — горько, с болью.

     — Конечно не отдала. Потому что я стал её сыном. Она вырастила меня. А мать не отдаёт своего ребёнка. Ни при каких обстоятельствах. Исра боролась до конца. До последнего вздоха защищала своих детей от чудовища, с которым жила. Она чуть не умерла, защищая свою дочь. Вот что значит быть матерью. А вы… — я перевёл взгляд с одной на другую. — Вы даже не понимаете значения этого слова.

     — Дать жизнь — это нелегко, — сказала Синем, устало посмотрев на Кайру.

     Она не просто смотрела на дочь — она пыталась заглянуть в самую суть её души. И в этот момент я увидел в Кайре не ту сильную, сдержанную женщину, к которой привык, а маленькую испуганную девочку. Девочку, которую слишком рано лишили детства. Психика Кайры была изломана годами. Она выживала, не живя. Каждый день вела незримую борьбу с внутренними демонами, лишь бы не стать такой, как они. Потому что превратиться в копию своих родных — было её самым большим страхом.

     — Я слышала, ты стала матерью, — сказала Синем, с неестественной улыбкой на губах. — Ну и каково это, Кайра? Какой мамой ты стала?

     — Не такой, как ты, мама, — спокойно ответила она. Одна-единственная слеза скатилась по её щеке, но Кайра даже не попыталась её стереть. — Сейчас она маленькая, капризная, часто плачет и не даёт мне спать. Но я ни на секунду не раздражаюсь. Я её люблю. И она имеет право чувствовать. Иметь страхи. Радоваться. Жить. Моей дочери я дам всё, что ты у меня отняла: счастливое детство, любящую семью, поддержку, воспоминания, которые не хочется забыть. И самое главное — здоровую психику.

     — Про последнее не будь так уверена, — вдруг бросила Синем, и Кайра сжала мою руку. — Твои проблемы начались не только из-за воспитания. Это в твоей крови, Кайра. В твоей ДНК. Ты можешь построить для своей дочери идеальный мир, но это не гарантия, что однажды её собственные демоны не проснутся.

     Слова Синем были как удар в грудь. Я почувствовал, как рука Кайры слабеет в моей, будто боль снова стала сильнее её воли. Она готова была отпустить — но я не дал. Я крепко сжал её пальцы, как якорь в реальности.

     — Какими бы ни были обстоятельства, Юсейра всегда будет знать, что её семья — рядом, — сказал я твёрдо. — Какой бы "особенной" она ни была, её будут любить. Она не сумасшедшая. Она просто будет другой. Особенной. Как и её мать.

     Кайра посмотрела на меня сквозь слёзы и впервые за всё время улыбнулась. Улыбнулась искренне, с болью, но и с благодарностью. Моё сердце сжалось. Я не позволю ей страдать больше. Она — моя сестра. Единственная сломленная душа, в которой я вижу отражение своей. И я сделаю всё, чтобы её больше не ломали.

     — Вы внушили ребёнку, что она сойдёт с ума, — продолжил я, глядя прямо в глаза Синем. — Её острый ум, её чувствительность, её уникальный взгляд на мир — всё это вы называли «отклонением». Вы отравили её восприятие самой себя.

     Я знал, что Кайра всю жизнь боялась диагноза. Боялась, что у неё — психопатия. Но её тесты говорили иное: ни одного признака расстройства. Наоборот — она обладала повышенной эмпатией, высокой чувствительностью и когнитивной гибкостью. Это не болезнь. Это дар. Она могла стать выдающимся психологом или врачом, если бы её направили, а не загнали в угол.

     Но вместо поддержки ей навязали ярлык — «сломанная». И она поверила. Самостигматизация съела её изнутри: она начала видеть себя глазами тех, кто её разрушал. Боялась себя. Отрицала свои способности. И пыталась излечиться от того, что никогда не было болезнью.

     В такой семье, как у Кайры, чувства считались слабостью, а нестандартность — угрозой. Чувствительность — поводом для стыда. Ум — поводом для страха. Поэтому всё, что в ней было особенного, интерпретировалось как опасность.

     И всё это — последствия систематического психологического насилия. Не шрамов на теле, а трещин на душе.

     Но теперь — у неё есть мы. У неё есть я. И у Юсейры будет всё, чего была лишена Кайра.

     — А ты? Настолько ли ты здоров, Арслан? У тебя нет этой ДНК Кайи? — спросила она, глядя прямо в глаза, но я уловил дрожь в голосе.

     Я усмехнулся.

     — У меня в венах течёт разрушительная кровь Эмирханов. Она сильнее любой другой. Если ты хочешь узнать, кто я такой — я расскажу, — я чуть склонил голову, изучая её реакцию, и ухмыльнулся. — Я манипулятор. Агрессивный. Жестокий. Холодный, расчётливый убийца. Мне не просто безразличны страдания других — они приносят мне удовлетворение. Я садист. Мой интеллект выше среднего, но я не трачу его на созидание — я использую его, чтобы разрушать, подчинять и доминировать.

     Я наклонился ближе, и видел, как её зрачки расширились.

     — Я убил собственного отца. Брата. Кузена. Двух дядей. Дважды вырывал сердце из груди живого человека. И знаешь, что? Мне это очень понравилось.

     Она пыталась держать лицо, но я чувствовал её страх — тонкий, как запах крови в воздухе. Он струился от неё так же явно, как кровь струится по моим венам.

     — Если бы меня обследовал психиатр-криминалист, он бы поставил диагноз: «Антисоциальное расстройство личности с выраженными психопатическими чертами. Высокофункциональный. Хищнический. Склонный к инструментальному насилию». Я не стал бы спорить. Это не про ДНК, это про суть. Про то, кем я стал. — Я усмехнулся снова, и посмотрел на женщину, которая родила меня.

     Я наблюдал, как с её лица постепенно уходит краска. Медленно, почти красиво. Как будто до неё дошло, кого она на самом деле привела в этот мир.

     — Не ожидала, что родила чудовище, хуже даже Малка Эмирхана?

     — Ты винишь меня в том кем ты стал? — вдруг спросила она.

     — Сибель, ты правда хочешь знать, виновата ли ты в том, кем я стал? — я усмехнулся, глядя ей прямо в глаза.

     Она сжала губы, опустила взгляд, но не ответила.

     — Ладно. Слушай. Психопатия — это сложное явление, — спокойно начал я. — В её основе лежит сочетание врождённой предрасположенности и приобретённых факторов. Например, пониженная активность миндалевидного тела — той самой зоны, где у нормальных людей живут страх и эмпатия. Проще говоря, да — психопатами можно и родиться, и стать. У меня была предрасположенность, — продолжил я спокойно, почти с интересом, как будто говорил о погоде. — А ты создала идеальные условия, чтобы она расцвела.

     Я сделал паузу. Она всё ещё молчала. Только чуть заметно дрожали пальцы.

     — Ты ведь знала, кто он. Ты знала, каким он был. И всё равно оставила меня с ним. Как будто я был мешком с грязным бельём, от которого ты спешила избавиться.

     Я усмехнулся.

     — Он хотя бы бил меня в лицо. Он хотя бы не притворялся, что любит. А ты? Ты просто отвернулась. Сделала вид, что меня не существует. Так что, нет, ты не просто виновата. Ты — соучастница. Соавтор. Художница этой картины. Каждая трещина во мне — с твоим именем. И если уж быть до конца честным… Ты даже хуже, чем он, — добавил я с холодной, мёртвой усмешкой.

      — Ты не простишь меня, что бы я ни сделала? Ты выберешь её, Исру? — в её голосе я слышу не просто ненависть. Я чувствую её кожей. Острая, обжигающая ненависть, направленная к моей матери. Нет… к моей маме.

     И в эту секунду до меня доходит: она не хочет меня вернуть. Не из любви. Не из раскаяния. А лишь для того, чтобы снова победить Исру. Чтобы снова причинить ей боль, как когда-то в прошлом. Она не может позволить себе проиграть. Ни тогда, ни сейчас.

     И от этого осознания внутри будто игла вонзается в сердце. Эта женщина — она ни капли не жалеет о содеянном. Она сознательно оставила меня, как выброшенную вещь. А теперь возвращается — не за мной, а за победой.

     — У меня уже есть мама. Её зовут Исра Эмирхан, — говорю я тихо, спокойно, почти бесстрастно. — Ты — пустое место. Эта встреча нужна была мне лишь затем, чтобы в этом убедиться. И знаешь, что я понял? Во мне ничего не осталось. Никакой боли. Я так отчаянно жаждал материнской любви, что когда узнал правду… я искал тебя. Пришёл к твоим дверям, полным надежды. А ты… ты была счастлива. Ты ни на секунду не подумала обо мне. Никогда.

     Чёрт, как же это больно. В груди всё сжимается, будто кто-то стальной рукой выдавливает воздух. Если бы не моя закалка, я бы сейчас просто рухнул. Сдался бы.

     — Но когда я узнал, что случилось с мамой… — мой голос надломился. Я замолкаю. На миг.

     Я ненавижу себя за то, что не смог спасти её…

     — Я понял, что искал не просто материнскую любовь. Я искал её любовь. Только её. Всю свою жизнь я ждал её объятий. Скучал по ней, как ребёнок, которого бросили в темноте. — Я чувствую, как Кайра сжимает мою руку. — Я мог бы жить с пустотой, если бы не знал, что где-то на свете была она. Моя мама. Исра. Она научила меня быть человеком. И если во мне осталось хоть что-то светлое — это её заслуга.

     Я знаю, что моё лицо сейчас как маска. Ни эмоций, ни дрожи. Но внутри — ураган. Буря из боли, воспоминаний и гнева.

   — Почему? — её голос срывается. — Она же перерезала тебе горло…

     Словно по команде, то самое место — шрам — начинает болеть. Больно, будто это произошло только вчера.

     — Это была не она, — отрезаю я. — Это был яд, которым вы её медленно убивали. Нож поднёс отец, а ты, Сибель, держала меня. Мама — она не сделала ничего. Она терпела. Вы измывались над ней, годами ломали её душу. Но она не сломалась. Она — самая сильная женщина, которую я знал. А ты… ты не стоишь даже пыли под её ногами.

     — Арслан.

     — Сибель, — я впервые произношу её имя. Без злобы. Просто как факт. — Ты не моя мать. Ты всего лишь сосуд, выносивший меня. А Исра — это та, кто вдыхала в меня жизнь. Кто кормила, лечила, утешала. Кто любил. И ничто, что бы ты сейчас ни сделала, не изменит этого.

     Слёзы катятся по её щекам, но я… я улыбаюсь. Потому что вижу — ей больно. И не потому, что она потеряла сына. А потому, что проиграла.

     — Всё кончено, — вдруг тихо произносит Кайра. Мы оборачиваемся к ней. — Вы оба уедете из этой страны. И не только вы, но и вся ваша семья. У вас 24 часа. В противном случае — мир узнает, кто такие Кая.

     — Кайра, не делай этого… — её мать произносит это с дрожью.

     Но Кайра смотрит на неё и, улыбаясь сквозь слёзы, отвечает:

     — Я потратила двадцать лет своей жизни, чтобы услышать от тебя хоть раз: я горжусь тобой, Кайра… Я люблю тебя, дочка… Но ты ни разу этого не сказала. Я росла одна. В одиночестве, в боли. У меня не было мамы. Не было отца. Я была тенью. Просто существовала. Но теперь всё по-другому. Год назад я начала жить. Арман… он подарил мне жизнь. А теперь у меня есть всё: любимый муж, дочь, брат, — она смотрит на меня, и я киваю.

     Я буду её братом. Навсегда. Она — моя сестра. И я всегда буду её защищать.

     — У меня теперь есть семья. Настоящая. И ты, мама, в неё не входишь. — Она стирает слёзы и выпрямляется. — Я отпускаю прошлое. А чтобы по-настоящему отпустить, мне нужно избавиться от вас. Навсегда.

     Она смотрит матери в глаза. Без страха. Без сожаления.

     — Уходи из моей жизни. И знай — я никогда тебя не прощу. И никогда не стану такой матерью, как ты.

     Затем она поворачивается ко мне:

     — Ты всё? Пойдём домой. Юсейра может проснуться.

     — Иди в машину, я сейчас, — киваю я. Кайра уходит.

     На прощание она смотрит на них через плечо:

     — Прощайте. Надеюсь, мы больше никогда не встретимся.

     Её мать провожает её взглядом. А я вижу, как дрожащая рука судорожно сжимает ручку стула.

     — Мы поговорили. На этом, пожалуй, всё, — я встаю со своего места, взгляд твёрдый, холодный. — Как и сказала Кайра, я не хочу видеть вас в Турции. Тем более — в своём городе. Собирайтесь. И уезжайте.

     Я перевожу взгляд на Сибель.

     — С тобой нас связывает только кровь, Сибель. Больше — ничего. Забери свою семью и исчезни. Или однажды я приду за тобой так же, как пришёл за Маликом. Убью тебя. А потом и всех, кто рядом с тобой.

     Она качает головой — упрямо, будто не верит. Я лишь усмехаюсь.

     — Думаю, мы поняли друг друга.

     Я вышел из кафе. Эта страница моей жизни закрыта навсегда. Подошёл к машине. Камель стоял у дверей.

     — Как она? — спросил я, приближаясь.

     — Хочет казаться сильной, — ответил он, — но ей плохо. Она плакала.

     Я кивнул, похлопал его по плечу.

     — Ты поезжай на машине Кайры, — сказал я, — я пойду с ней.

     Сел в машину. Кайра смотрела в окно. Хотя я не видел её лица, я знал — она плачет.

     — Ты в порядке? — тихо спросил я.

     Она повернулась ко мне, глаза блестели от слёз.

     — Я в порядке, — прошептала. — Просто… я плачу, потому что наконец отпустила. Двадцать лет страдала, и сейчас кажется нереальным — вот так просто отпустить.

     — Всё закончилось, — сказал я, протянул руку и осторожно убрал слёзы с её щёк. — Я рядом. Всегда буду рядом.

     Кайра улыбнулась, потом неожиданно обняла меня за шею.

     — Спасибо тебе, Арслан. За всё, — сказала она.

     Я положил руки ей на спину и погладил.

     — Я твой брат. И всегда буду рядом. Что бы ни случилось — ты можешь на меня рассчитывать.

     Она посмотрела на меня, улыбнулась сквозь слёзы.

     — Знаю. И я благодарна тебе.

     — Не плачь больше, — улыбнулся я, вытирая её слёзы. — Домой?

     — Домой, — тихо сказала Кайра.

    Когда мы вернулись домой, Кайра тут же пошла к дочери. Юсерай была с бабушкой. Я тоже направился в сад — мне нужно было, наконец, поговорить с мамой. Но, выйдя, я застал совсем другую картину: Ками и Ария снова ссорились.

     Мои сёстры в последнее время вели себя странно. Камилла почему-то стала враждебной к Арии — и это было совсем на неё не похоже. Раньше они были неразлучны, их отношения всегда были тёплыми. А теперь…

     — Хоть бы раз поговори со мной, Камилла, — с отчаянием в голосе произнесла Ария.

     Ками смотрела на неё пустым взглядом. Я знал этот взгляд. Видел его много лет назад, когда тот ублюдок сделал с ней то, о чём мы старались не говорить. Она тогда месяцами ходила с этим взглядом — отрешённым, сломанным.

     — Ты уже два месяца не смотришь мне в лицо. Не говоришь со мной. Но если бы ты выслушала — ты бы поняла, — тихо продолжила Ария.

     — Они что, снова ссорятся? — ко мне подошёл Кенан.

     Я кивнул и сделал шаг в их сторону.

     — Я была вынуждена так поступить, — сказала Ария.

     — Ты так успокаиваешь этим свою совесть? Всю жизнь этим успокаивала? — вдруг холодно заговорила Камилла. Ария застыла. — Знаешь, пока ты жила в аду у Рустема, я жила в аду, который построил Малик Эмирхан.

     Моё тело напряглось. Отец.

     Что это значит?

     — Вы все его боялись. До сих пор боитесь. А я жила с ним. Годами. Пока вы были в бегах — ты, братья… — Ками сжала кулаки. — Не только вы были в плену. Не только над вами издевались. Я тоже жила в клетке. Но не с Рустемом. А с самим дьяволом! И хужее, что я пережила с этим человеком, была из-за тебя! — выкрикнула она, и вдруг её взгляд наткнулся на меня. Она замолчала.

    — Что здесь происходит? — подошёл я ближе. Ария резко повернулась ко мне, её лицо побледнело. — Почему вы снова ссоритесь? Что между вами происходит?

     Я посмотрел на старшую сестру:

     — Ария?

     — Арслан…

    Я перевёл взгляд на Ками:

     — Почему ты так агрессивна? Камилла?

     — Спроси у своей сестры, — бросила она. — Может, у неё хватит смелости тебе рассказать. Расскажи ему, Ария! — Ария пошатнулась, и Кенан быстро поддержал её. — Конечно же, не расскажет, — усмехнулась Ками.

     — Камилла! — я повысил голос. — Хватит грубить!

     — Арслан прав, Ками, — вмешался Кенан. — Что происходит? Если Ария и виновата, она наверняка не хотела…

     — Конечно! — перебила его Ками, голос дрожал от боли. — Конечно, виновата я. Камилла — стерва. Ария — ангел. Всегда. Она — хорошая, я — плохая.

     Она горько рассмеялась, потом бросила в лицо Арии:

     — Я ненавижу тебя. Слышишь? Всем сердцем. И никогда не прощу. Лайя была права — ты разрушала мою жизнь!

     Она развернулась и пошла в сторону дома.

     — Камилла! — крикнул я и хотел было пойти за ней, но Ария резко схватила меня за руку.

     — Не надо, — прошептала она. — Она сейчас на эмоциях…

     Я посмотрел на неё, сдерживая волнение.

     — Рия, что происходит? Почему она так себя ведёт? Что между вами?

     — Просто… недопонимание. Мы решим это. Пожалуйста, не вмешивайся, — тихо попросила она.

      Я вздохнул. Я действительно никогда не вмешивался в их отношения… Но сейчас чувствовалось: произошло нечто серьёзное. Камилла была не просто расстроена — она будто потеряна. И больна. Что-то в ней надломилось.

     Когда Кенан отнёс Арию в дом, я направился в сторону зимнего сада. Кайра играла с дочкой и с моей Айярой.

     Увидев меня, Айя тут же побежала навстречу.

     — Папочка! — закричала она, сияя от радости.

     — Моя принцесса, — я опустился на корточки и крепко обнял её. В моих объятиях она казалась такой маленькой, такой хрупкой.

     — Ты вернулся, — прошептала она, а я ласково провёл пальцами по её щеке. Её золотистые волосы были мягкими, как шёлк.

     — Вернулся, моя красавица, — прошептал я и поцеловал её, вдыхая её аромат — тёплый, родной, успокаивающий.

     — Айя, малышка, пойдём к маме. Папа должен поговорить с бабушкой, — мягко сказала Кайра, обращаясь к девочке. Айя посмотрела на меня широко распахнутыми глазами.

     — Иди с тётей. Я скоро приду, и мы обязательно поиграем, принцесса, — сказал я, аккуратно поставив её на землю.

     Айя подошла к Кайре. Та, прижимая к себе дочь, взяла Айю за руку. Я наклонился и поцеловал Юсейру в макушку. От неё пахло молоком и чем-то таким тёплым и нежным, как сама жизнь.

     — Идите, мы скоро подойдём, — сказал я. Кайра кивнула и ушла с девочками.

     Я перевёл взгляд на маму. Она сидела на скамейке среди цветов — в той же позе, как когда-то в моём детстве. Тогда она часто сидела здесь, рисовала, а я — маленький мальчик — молча наблюдал за ней, зачарованный её спокойствием и красотой.

     Я медленно подошёл к скамейке, на которой сидела мама. Она держала в руках блокнот и карандаш, но не рисовала — просто смотрела на цветы, будто ища в них ответы на свои мысли.

     — Ты снова рисуешь? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал мягко.

     Она подняла глаза. В них была та же глубина, что и в детстве — но теперь с примесью усталости. От времени, от боли, от тишины между нами.

     — Иногда, — ответила она. — Когда хочется вспомнить, как всё было раньше. Когда всё было… проще.

     Я присел рядом. Несколько мгновений мы молчали. Лишь ветер шелестел листвой и напоминал о времени, которое не остановить.

     — Мама… — начал я, но осёкся. — Я не хочу обвинять. Просто… мне нужно понять.

     Она медленно повернула голову ко мне.

     — О чём ты?

     — Почему ты приняла меня? Я ведь был её сыном, — я сглотнул. — Ни одна женщина не сделала бы то, что сделала ты. Почему?

     Она не ответила сразу. Только закрыла блокнот и положила его на колени.

    — До близнецов… я потеряла своего первенца. И когда ты появился, как бы это ни звучало, я подумала, что ты — подарок от Бога. Я никогда не думала о тебе как о сыне той женщины. Когда впервые взяла тебя на руки и ты посмотрел на меня с таким доверием… я поняла: это любовь с первого взгляда. Я полюбила тебя, как умела, — сказала она, и я почувствовал, как внутри всё сжимается.

     — Значит, ты никогда не имела в виду те слова? Те, что я должен был умереть вместо Араса?...

     Мама покачала головой.

     — Я большую часть из того, что сказала, была под сильными лекарствами. Не помню всего. Но я помню, что сделала тебе больно, — её дрожащие пальцы коснулись моего лица. — Прости меня, Арслан. Если бы только я могла всё исправить… Но, к сожалению…

     — Ты когда-нибудь сожалела, что взяла меня?

     — Ни секунды. Ты был моим ребёнком с первой минуты. Ты выбрал меня своей мамой, а я выбрала тебя своим сыном, — прошептала она, и я улыбнулся.

     — Почему ты не ушла от него? — тихо спросил я.

     Она тяжело выдохнула.

     — Потому что думала, что защищаю вас. Что если останусь — он не тронет вас. Но пока я спасала одних, он разрушал других. Я ошибалась… Особенно с Камиллой. Она была рядом, а я не увидела, как она исчезает внутри себя.

     — Что он с ней сделал? — спросил я почти шёпотом. В груди стало холодно.

     — Камилла всегда была самой чувствительной, — прошептала мама. — Но она молчала. Улыбалась, терпела, пока внутри всё ломалось. Ты ведь знаешь, каким был Малик Эмирхан. Властным. Холодным. Он умел ломать людей тихо. Камиллу он сломал страхом, контролем, равнодушием. Он заставлял её верить, что её чувства ничего не значат. Что она сама — ничто.

     — Я думал, он её не трогал…

     Мама посмотрела на меня с печалью.

     — Малик Эмирхан сделал больно всем. Каждого он наказал по-своему. Тебя он запер со зверями. Армана отправил в Рамсар. Амирана в психиатрическую клинику. Арию — в клетку под названием брак. А Камиллу… он запер рядом с собой. Её клетка была незаметной. Она состояла не из стен, а из тени. Это была пытка, которую никто не видел. И в отличие от вас, она до сих пор в ней. Ты можешь вытащить её, но не силой. Только терпением. Только любовью.

     Я посмотрел на свою мать — такую сильную, и такую сломанную.

     — А ты? — спросил я. — Ты всё ещё в своей клетке?

     Она слабо улыбнулась.

     — Иногда кажется, что да. Но каждый раз, когда вижу, как ты обнимаешь свою дочь… как Арман счастлив… как улыбаются мои дети — часть клетки исчезает.

     — Мама, — тихо позвал я. Она посмотрела на меня. — Дашь мне ещё один шанс быть твоим сыном? Выберешь меня снова?

     Её глаза наполнились слезами, но она кивнула, улыбаясь.

     — Я всегда буду выбирать тебя, сыночек, — она обняла меня, и я прижал её к себе, вдыхая родной запах.

     — Больше не уходи. Прошу. Останься с нами. Останься со мной. В этом доме.

     Она посмотрела на меня и улыбнулась.

     — Ты простил меня? За всё, что я сделала? — её пальцы нежно коснулись моей шеи. Я сглотнул, но не отстранился. — Простишь меня, Альпарслан?

— Да, мама. Я простил тебя. Ещё в детстве… Только останься со мной. Не уходи. Ты мне нужна. Очень…

     — Тогда я останусь, — прошептала она и снова обняла меня. — До самого конца. Я буду рядом.

     ***Кайра

     Арман ставит пакет на кресло и подходит ко мне с лёгкой улыбкой, протягивая букет.

     — Для моей самой красивой девочки, — говорит он, целуя меня в висок. — А это, — он поворачивается к Юсейре, — для моей второй самой красивой девочки.

     Он берёт дочку на руки, подбрасывает её совсем чуть-чуть в воздух, отчего она звонко смеётся, цепляясь за ворот его рубашки.

     — Как ты, принцесса? — спрашивает он, а потом заглядывает в её глазки. — Сегодня тебе папа кое-что принёс.

     Он тянется к пакету, вытаскивает из него плюшевого зайца в розовом платьице и протягивает дочке. Юсейра с восторгом тянет ручки к игрушке и сразу же обнимает её.

     — Поцелуй папу, — просит он, подставляя щёку. И когда наша малышка прижимается к нему губками, он почти растроганно выдыхает: — Всё, мне ничего больше в этой жизни не нужно.

     Я смеюсь и качаю головой:

     — Ты опять её разбалуешь.

     — Это невозможно, — говорит он, не сводя глаз с дочери. — Как можно баловать совершенство?

     Он садится рядом со мной на край кровати, Юсейра уютно устроилась у него на коленях, обнимая игрушку, а он смотрит на нас и тихо добавляет:

     — Это самый лучший момент дня. Когда я возвращаюсь домой и вижу вас. Ради этого стоит пережить всё остальное.

     Я положила голову ему на плечо, и на мгновение всё вокруг исчезло. Только мы трое. Семья.

     Когда мы поужинали и вернулись в нашу комнату, Арман уложил Юсеру, а я пошла в ванную. Тёплый душ смыл усталость с тела. Когда я вышла, увидела Армана стоящего у окна, погружённого в какие-то глубокие, тяжёлые мысли. Он почти не говорил за ужином, был отстранён.

     — О чём ты думаешь, жизнь моя? — я тихо подошла сзади и обняла его, прижавшись щекой к его спине. Он мягко провёл ладонью по моим рукам, но не обернулся.

     — Кайра… — произнёс он чуть слышно. — Как ты смотришь на то, чтобы мы завели ещё одного ребёнка?

     Я замерла, ошарашенная его словами.

     — Что?.. Ты серьёзно?..

     Если честно я очень хотела ещё детей. Несколько как мы и мечтали, но Арман сказал, что не сейчас.

     — Мы же говорили об этом, ты сам тогда сказал, что сейчас главное — моё здоровье…

     — Я и сейчас так считаю, — перебил он, всё так же глядя в темноту за окном. — Я не говорю о том, чтобы ты рожала. Я… подумал об усыновлении.

     Я медленно обошла его, заглядывая в глаза, пытаясь понять, что стоит за этими словами.

     — Усыновить?.. Ребёнка?..

     Он кивнул.

     — Есть один мальчик. Ему три с половиной года. Замкнутый, почти не разговаривает. Он видел, как убили его мать… был там, совсем один… — голос Армана дрогнул. — Яман ведёт расследование по этому делу. Его взяла одна семья, но… они отказались. Не справились. Сказали, что он «трудный».

     Я прижала ладонь к губам. Моё сердце болезненно сжалось от этих слов.

     — Боже… бедный малыш…

     — Он хороший, Кайра. Просто… раненый. И я подумал… может, мы сможем дать ему дом? Любовь? Семью? Я не настаиваю, ты знаешь. Но я не могу перестать думать о нём, с момента как увидел его.

     Я посмотрела в его глаза. Там была боль. Тревога. Надежда.

     — Ты хочешь, чтобы я стала ему мамой? Но… я не знаю, справлюсь ли. У него уже была мама. Он её помнит. И… я даже свою дочь боялась сначала взять на руки. А этот малыш…

     — Я понимаю, — он тихо коснулся моей щеки. — Потому и прошу не решения… а шанса. Давай просто посмотрим на него. Познакомимся. Если твоё сердце скажет «да» — мы сделаем это. Если нет — я пойму.

     Я на мгновение закрыла глаза. И вдруг перед внутренним взором вспыхнуло воспоминание: маленькая девочка, забившаяся в угол, дрожащая, одинокая. Я.

     — Он напоминает тебе себя, да? — прошептала я. Но Арман качнул головой.

     — Нет. Он напоминает мне тебя, Кайра. Такой же тихий. Такой испуганный, будто боится дышать. Будто его голос никто никогда не услышит…

     Я сделала вдох, сдерживая слёзы. Это был не просто ребёнок. Это была я. Маленькая, покинутая, нуждающаяся в защите.

     Я снова посмотрела на мужа и кивнула.

     — Хорошо, давай посмотрим на него. Но только просто… посмотрим. Если не получится, мы найдем ему семью. Хорошо?

     Улыбка Армана была такой тихой, трепетной, как будто он тоже боялся поверить, что я скажу «да».

     Можем если я смогу мы можем стать для него домом? Настоящим.

     ***Кайра

     На следующее утро мы поехали в приют. Сердце стучало так, будто я сама была ребёнком, и меня вели туда, где решится моя судьба. Внутри всё сжималось. Страх, волнение, ожидание — всё смешалось. Арман держал меня за руку крепко, будто знал, что в любую секунду я могу развернуться и убежать.

    Нас провели в небольшую комнату с мягкими креслами и игрушками. Свет падал из окна, наполняя помещение тёплым золотом. Я нервно гладила подол пальто, будто могла погладить этим движением собственное беспокойство.

     — Его зовут Темур, — тихо сказала женщина, сотрудница приюта. — Он очень тихий, не идёт на контакт с новыми людьми. Но он добрый. Просто… боится мира.

     Я кивнула. Даже ответить не смогла.

     Дверь открылась. Маленький мальчик с грустными глазами, в слишком большом свитере, будто одолженном у кого-то, встал на пороге. Он не смотрел на нас. Его взгляд был направлен в пол. Он прижимал к груди потрёпанного зайца, такого, что, казалось, держал его с самого рождения.

     Я перестала дышать.

     Он был совсем крошечный. И такой… сломанный. Как будто и не жил вовсе. Просто существовал. Я узнаю в нем свое собственное отражение как и сказал Арман.

     — Темур, это Кайра и Арман. Они просто пришли познакомиться, хорошо? — женщина опустилась рядом с ним на корточки, заглядывая в лицо.

     Мальчик ничего не сказал. Только шагнул в комнату, словно машинально, и сел на ковёр в углу. Спиной к нам. Мы с Арманом переглянулись. Он отпустил мою руку и присел рядом с мальчиком, но не слишком близко, оставив расстояние.

     — Привет, Темур. Меня зовут Арман. Я… люблю машинки. А ты? — его голос был мягким, как тёплый плед.

     Темур молчал. Только сильнее прижал к себе зайца. Арман не отступал, но и не давил. Он просто был рядом. Через минуту я села с другой стороны. Рядом, но тоже не вторгаясь.

     — Я очень боялась, когда была маленькой, — тихо сказала я, глядя в пол. — И мне казалось, что никто меня не слышит. Ни мама, ни папа, ни кто-то ещё. Тогда я пряталась в шкафу. Там было темно, и никто не звал меня по имени. Я думала, если я исчезну, никто и не заметит.

     Молчание. А потом… он слегка поднял голову. Очень медленно. На секунду наши глаза встретились.

     — Кроме одного зайчика у меня ничего не была, ни друзей, ни семьи. Но однажды потом появился человек, который увидел меня. Он просто взял меня за руку и сказал, что я больше никогда не буду одна, — я улыбнулась. — Он сидит сейчас рядом с тобой.

    Темур опустил взгляд обратно на зайца… но потом вдруг скосил глаза на Армана. И… протянул ему игрушку. Немного. Чуть-чуть. Словно проверял.

     Арман осторожно дотронулся до ушка зайца.

     — Он у тебя смелый, да? Он тебя защищает?

     Темур молча кивнул. Один-единственный раз.

     И я почувствовала, как в горле поднимается комок. Этот ребёнок никому не верил. Но он дал Арману прикоснуться к самому дорогому, что у него есть. Это был крошечный жест. Но именно в нём — целый мир.

     Я тихо дотронулась до плеча мальчика.

     — Можно я иногда тоже буду рядом с вами? Только если ты не против.

     Он не ответил. Но и не отстранился. И этого было достаточно.

      Когда Темура повели обратно, мы с Арманом вышли на улицу. Я остановилась посреди двора, не двигаясь. Что-то внутри меня замерло — словно кто-то тихо позвал меня. Я подняла голову… и взгляд застыл.

     На втором этаже, за мутным стеклом окна, стоял он. Маленький мальчик с огромными глазами и потертым зайцем в руках. Он не махал. Не улыбался. Просто смотрел. Так внимательно, будто пытался запомнить меня навсегда.

     — Милая? — Арман мягко коснулся моего плеча, выводя из оцепенения.

     Я повернулась к нему, сдерживая комок в горле, и улыбнулась — тихо, уверенно.

     — Давай заберём его, Арман.

     Он замер на секунду. Потом глаза его наполнились светом, а на лице расцвела настоящая, тёплая улыбка.

     — Правда?.. Ты этого хочешь?

     Я кивнула.

     — Я хочу дать ему то, чего у меня не было. Ту любовь, которой сама была лишена. Я хочу, чтобы на одного счастливого ребёнка в этом мире стало больше. Давай сделаем всё, чтобы он поверил нам. Давай станем его семьёй.

     — Станем, моя Кайра, — прошептал Арман, обнял моё лицо ладонями и поцеловал меня в лоб.

     В этот момент я поняла: да, мне страшно. Очень. Но я справлюсь. Я не позволю страху остановить меня. Я не повторю ошибок своей матери. Я стану для своих детей той матерью, которую они будут помнить с теплом. Я — их дом. Их сердце. Их любовь.

     ***Кайра
     Спустя несколько недель.

     Дверь мягко щёлкнула, и в доме стало по-настоящему тихо. Даже Юсейра, которая обычно встречала нас гулким лепетом, на этот раз молчала — будто чувствовала, что происходит что-то важное.

     Я вошла первой, держа на руках Юсеру. За мной — Арман с Темуром. Он не держал его за руку. Просто шёл рядом, чуть в стороне, крепко сжимая своего потрёпанного зайца, как будто только он был ему знаком в этом новом, чужом месте.

     — Это наш дом, Темур, — мягко сказала я и опустилась на колени, чтобы быть на уровне его взгляда. — Теперь и твой.

     Он не ответил. Просто посмотрел на меня своими огромными, почти прозрачно голубыми  глазами. И я поняла: он всё услышал. И запомнил.

     Я села на диван, устроив Юсейру на коленях. Она с интересом уставилась на Темура, издав тихий, любопытный звук. Он шагнул ближе. Осторожно. Словно боялся спугнуть это маленькое, розовощёкое существо, которое так искренне смотрело на него.

     — Это Юсейра Гюнеш. Она твоя сестрёнка, — прошептал Арман, положив руку на плечо мальчика.

     Темур кивнул. Почти незаметно.

     Я протянула руку.

     — Хочешь сесть рядом?

     Он помедлил, но подошёл. Осторожно присел рядом, не прикасаясь ни ко мне, ни к Юсейре. Но всё равно — он был здесь. Рядом.

     Юсейра внезапно потянулась к нему ручкой и задела его пальчики. Он вздрогнул… но не отстранился. Посмотрел на неё, потом на меня. А потом — впервые — я увидела, как уголки его губ чуть дрогнули. Почти незаметная тень улыбки.

     Я почувствовала, как защемило в груди.

     — Мы дома, — сказала я, глядя на Армана. — Все вместе.

     Он накрыл мою руку своей и кивнул. А Темур всё так же молчал, но его взгляд стал чуть мягче. Он всё ещё не говорил. Он всё ещё прятался за своим зайцем. Но в этом молчании уже жила надежда.

     Он нашёл нас. А мы — его.

     Дом спал. Юсейра сопела в своей кроватке, а Арман тихо дышал рядом, обняв меня рукой. Но я не могла уснуть. Что-то внутри не давало покоя. Я встала, укуталась в мягкий халат и вышла из спальни.

     Проходя мимо детской, я остановилась. Темур лежал в своей новой кроватке. Одеяло аккуратно натянуто до подбородка, заяц — как всегда — у груди. Я уже хотела уйти, но вдруг услышала его голос. Тихий, еле различимый, как шорох.

     — Я буду хорошим, правда. Я буду кушать всё. Не буду шуметь… и никого не обижу. Только пусть не возвращают… Пожалуйста, пусть не возвращают…

     Моё сердце сжалось так, что стало трудно дышать. Я прижалась лбом к дверному косяку, чтобы не расплакаться. Он шептал не мне. Не Арману. Он шептал своему зайцу единственному другу, который был с ним в каждом доме, куда его забирали… и откуда его возвращали обратно.

     Я подошла к кроватке и медленно опустилась на колени.

     — Темур…

     Он замер. Поджал плечи, как будто ждал, что его будут ругать.

     — Темур, — повторила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Посмотри на меня, малыш.

     Он медленно повернул голову. Его глаза блестели в полумраке. Я протянула руку и осторожно погладила его по голове.

     — Мы не вернём тебя обратно, слышишь? Никогда. Даже если ты будешь шуметь. Даже если не съешь всю кашу. Даже если ты иногда будешь грустным. Или сердитым. Или молчаливым.

     — Правда? — прошептал он. — Даже тогда?

     — Даже тогда, — я улыбнулась сквозь слёзы. — Потому что ты теперь наш сын. Наш мальчик. Ты мой сыночек. Ты дома. И никто тебя не заберёт. Я не позволю. Мама всегда будет рядом с тобой. Обещаю.

     Он не сказал ни слова. Просто сжал моего пальца в своей крошечной ладошке. И я поняла: он услышал. И, может быть, впервые поверил.

     Когда я вернулась в нашу спальню, Арман открыл глаза и посмотрел на меня сонным, тёплым взглядом.

     — Всё хорошо, милая? — прошептал он.

     Я только кивнула и легла рядом, положив руку себе на грудь — туда, где сердце всё ещё билось слишком быстро.
  
     Арман обнял меня за талию, уткнувшись лицом в мою шею. Я же смотрю в потолок.

     Я знала, что будет трудно. Возможно, он не скоро позволит себе подойти ко мне. Возможно, он ещё долго будет прятаться за своим зайцем, бояться, молчать, отворачиваться, когда я попытаюсь обнять.

     Я знала, что мне придётся бороться. Терпеливо, мягко, каждый день заново — за каждую крупицу доверия, за каждый взгляд, за каждое слово.

     Он не назовёт меня мамой сразу. Может, и не назовёт долго.

     Но я готова. Готова быть рядом. Готова учиться понимать его тишину. Готова каждый день доказывать ему, что он дома.

     Я буду бороться за своего сына. До конца.

    
     ***Арман
Спустя несколько лет

     Когда я вернулся домой, первым ко мне подбежал мой сын.

     — Мой мальчик, — я подхватил его на руки, и он тут же прижался ко мне.

     Взять Темура из приюта — было лучшим решением в моей жизни. Да, путь был непростой. Нам понадобилось много времени, терпения и любви, чтобы найти к нему подход, особенно Кайре — чтобы он принял её как маму. Но мы справились. Сейчас наш малыш — самый счастливый ребёнок на свете.

     — Как ты, мой мальчик? — я целую его в изгиб шеи, вдыхаю его тёплый запах.

     — Я в порядке, папочка, — шепчет он и целует меня в ответ.

     — Папочка! — звонкий голосок моей дочери пронёсся со двора. Мы с сыном смеёмся, когда она выскакивает из дома и бежит ко мне.

     — Не беги, упадёшь! — в один голос говорим мы с Темуром, но малышка не слушается. Я успеваю поймать её в объятия.

     — Гюнеш, сколько раз я тебе говорил: не нужно так бегать. А если упадёшь и поранишься? — строго, но с нежностью говорит мой сын. Я улыбаюсь.

     — Твой брат прав, моё солнышко. Надо быть осторожной.

     — Прости, я больше не буду, — с хитрой улыбкой отвечает она, и мы оба знаем: будет. Обязательно будет.

     — Где мама? — спрашиваю я.

    Темур кивает в сторону сада.

     — Сегодня мама была немного грустная…

     Моё сердце сжимается.

     Я знал, что Кайра сейчас проходит терапию у Изабеллы. Они наконец приблизились к самой болезненной теме — её матери. Кайра много лет избегала этой боли, но теперь, ради детей, решилась отпустить прошлое.

     — А что мы делаем, когда маме грустно? — спрашиваю я, осторожно опуская Гюнеш на землю.

     — Любим её чуть сильнее, чем обычно, — отвечают они хором. Я улыбаюсь с гордостью.

     — Молодцы. Помните: наша мама сильная, но даже сильным нужно тепло. А теперь идите к тёте Тугче, а я пойду к маме.

     — Хорошо, папочка, — Темур берёт сестру за руку, и они исчезают в доме.

     Я смотрю им вслед, а потом направляюсь в сторону сада. Когда подхожу к беседке с табличкой «Сад моей Бабочки», невольно улыбаюсь.

     Я построил этот сад и посадил все эти цветы для неё — потому что Кайра всегда мечтала быть флористом. Сейчас она уверенно идёт к своей новой мечте — стать хирургом, но я всё равно исполнил её первую. Чтобы каждый день она могла приходить сюда и дышать счастьем.

    Я нахожу её на качелях. Она лежит, смотрит в небо и улыбается. И уже не грустная — просто немного задумчивая.

     — Любимая? — зову я. Кайра сразу поднимает глаза, её улыбка теплеет.

     — Жизнь моя, ты вернулся, — она хочет встать, но я подхожу, сажусь рядом и осторожно кладу её голову себе на колени.

     — Как ты, моя Кайра? — я нежно убираю прядь с её лба.

     — Прекрасно, — она всё ещё улыбается, но в глазах у неё что-то другое. Глубокое.

     — Дети сказали, ты была грустной. Что-то случилось? Всё в порядке?

     Кайра на секунду замолкает, потом кивает.

     — Да. Но… есть кое-что, что я должна тебе сказать.

     — Это что-то плохое? — я замираю. Сердце гудит в груди. Я боюсь — вдруг снова про сердце? Мы прошли через столько…

     — Нет, наоборот, — Кайра берёт мою руку и кладёт её на живот. — Сегодня я была у врача. Нихаль подтвердила. Я беременна, Арман.

     Мир замирает. Моё дыхание рвётся, ладонь дрожит на её животе.

     — То есть… я снова стану папой? У нас будет…?

     Кайра смеётся, встаёт и смотрит на меня, сияя.

     — Через несколько месяцев у нас будет мальчик или девочка. Ты снова станешь папой, Арман.

     Я улыбаюсь, потом резко обнимаю её.

     — Господи… Так, постой. Ты ходила к доктору Ахмеду? Он всё проверил? Всё хорошо?

     — Да. Он сказал, что я в полном порядке. Беременность протекает хорошо. Мы в порядке, — её глаза наполняются слезами.

     Я прижимаюсь лбом к её лбу, смотрю вниз — на её живот.

     — Я снова стану папой… А ты — мамой, моя Бабочка, — шепчу и целую её. — Я люблю тебя.

     — И я тебя, жизнь моя, — отвечает Кайра.

     ***Арман

     Поздняя ночь. Гостиная. Тихий шелест ветра за окном, мягкий свет ночника озаряет комнату.

     Мы с Кайрой лежим на диване, укрывшись одним пледом. Она устроилась у меня на груди, а я гладил её по волосам. Рядом на мягком ковре, в обнимку, спят наши дети. Темур обнял сестрёнку так бережно, как будто охраняет её даже во сне. Гюнеш сопит, уткнувшись в его плечо. На их лицах покой. Счастье.

     Я чувствую, как сердце переполняется. Этот дом, эта ночь, это дыхание рядом… Это и есть моя жизнь.

     — Ты думаешь, кто у нас будет? — тихо спрашиваю, касаясь губами её виска.

     — Не знаю, — улыбается она, накрывая мою ладонь своей. — Мне всё равно. Мальчик, девочка… Главное чтобы здоровый.

     Я кладу руку на её живот. Маленькое чудо под её сердцем уже растёт, уже часть нас.

     — У нас будет ещё один малыш, — шепчу, как молитву. — Ты снова станешь мамой, Кайра.

     Она поворачивается ко мне, в её глазах отражается свет и слёзы.

     — И ты снова станешь папой, Арман.

     Мы замолкаем. Просто лежим и смотрим на тех, кто уже пришёл в этот мир благодаря нашей любви. И думаем о том, кто ещё придёт.

     — Знаешь… — её голос почти не слышен, — я всегда думала, что счастье — это что-то далёкое. Недостижимое. Но оно здесь. Оно рядом. Оно дышит. Любит. Обнимает. И обещает не отпускать.

     Я крепко прижимаю её к себе и закрываю глаза.

     — Пусть этот момент длится вечно…

      — Ты сказал, что однажды я проснусь без этой боли в груди, помнишь? — тихо прошептала она.

     Я кивнул, глядя в её глаза.

     — Этот день настал, Арман. Я каждое утро просыпаюсь без этой тяжести. Я счастлива. Ты сделал меня самой счастливой женщиной на свете.

     — А ты научила меня верить в чудо, моя Кайра, — прошептал я. — Я поверил… и всё получилось. У Армана и Кайры — своя история любви. Полная боли, предательств, потерь и сражений… но главное — со счастливым концом.

     — Я люблю тебя. И буду любить вечно, — сказала она, укладывая голову на мою грудь.

      Я поцеловал её в макушку, прижимая ближе.

     — Я тоже люблю тебя, моя Бабочка. Всегда. И навеки.

     Наша история была трудной. Мы прошли через предательство близких, через боль утраты и страх будущего. Но мы выстояли. И теперь у нас есть самое ценное — своя семья.

     Семья Эмирхан.
     Всегда и навсегда.

     Я нашёл свою Бабочку.
     И больше никогда её не отпущу.

        Конец...

     Истории Армана и Кайры.

     Вот и подошла к концу эта непростая, но удивительно прекрасная история любви Армана и его Бабочки.

     История, полная боли, предательства, надежды и веры. История, в которой любовь победила всё. Я благодарна каждому, кто был рядом со мной на этом пути. Это было долгое, волнующее, иногда мучительное, но невероятно важное для меня путешествие.

     Спасибо вам за ваши слова, поддержку, слёзы и любовь. Мы прошли этот путь вместе — от первой встречи до последней главы.

     Я люблю вас. До встречи в новой истории. Ваша Мерьем.