Часть 2.
Так прошла неделя. Линдеманн словно выстроил вокруг себя огромную бетонную стену, никого к себе не подпуская.
Девчонкам оставалось лишь влюблённо вздыхать, провожая взглядом красавца-новенького. Парни же кидали в сторону Линдеманна косые взгляды, полные зависти и неприязни.
И это представляло огромную проблему, а в первую очередь, для меня. Ведь я должен был подружить его с одноклассниками. Но он так жутко на всех поглядывает… Будто видит тебя насквозь.
Признаюсь, я и сам в жизни не стал бы с таким общаться! Страшно всё-таки.
Но вместе со страхом пришёл и интерес к столь необычной личности, как Линдеманн. Уже на второй учебный день я завёл записную книжку, в которой каждый день описывал его поведение.
***
Я шёл по коридору, держа в руках стопку бланков для тестов по биологии, как вдруг встретил герра Шмидта, нашего классного руководителя.
— Рихард! — в своей характерной манере (будто впервые меня видит) окликнул меня учитель, — Мне нужно с тобой поговорить.
— Да, конечно, — кивнул я.
Естественно, я знаю, о чём мы будем говорить. Точнее, о ком, догадался бы даже ёжик.
Линдеманн.
— Присаживайся, — мягко сказал герр Шмидт, когда мы вошли в учительскую, — Ты, конечно же, догадался, зачем я позвал тебя.
— Естественно, — серьёзно сказал я, кивнув.
— Что ты думаешь о Тилле? — с какой-то непонятной настороженностью спросил учитель.
«Тилль? Это вообще кто?» — хотел спросить я, но вовремя вспомнил, что это имя Линдеманна.
— Ну… — я извлёк из сумки записную книжку, на титульной странице которой чёрной пастой моей ручки было аккуратно выведено «Линдеманн. Что это такое и с чем это едят?», — Он другой.
— В каком смысле? — не понял меня герр Шмидт.
Собственно, я и не ждал понимания.
— Я сказал, что Линдеманн другой. Он отличается от остальных.
— Чем же? — заинтересовано спросил Шмидт.
Я открыл записную книжку на первой странице.
— 2 сентября. На вопросы одноклассниц отвечает кратко и очень нечётко, как только к нему приближаются ребята из нашего класса, уходит куда-нибудь, где меньше людей. Практически не проявляет эмоций. Ни в какую не хочет идти на контакт, — прочитал я первую запись. Кажется, я был похож на ученика начальных классов, который подготовил доклад о каком-нибудь редком животном. После недолгой паузы я прочитал надпись, выделенную маркером, — Возможно, пока просто стесняется.
Или он просто идиот, который не может составить даже самого простого предложения. Вот и молчит, чтоб не спалиться. Признаться, в это я верю больше, чем в вариант, что Линдеманн стесняется.
— Хм, — неоднозначно произнёс мужчина, — И как? Есть сдвиги?
— Наоборот, — покачал головой я, — Спустя неделю, он стал ещё более замкнутым, вообще перестал разговаривать и проявлять эмоции. И ещё, как мне кажется, у него очень странный взгляд.
— Да? — удивлённо спросил учитель, — Я как-то и не заметил.
Конечно, это ж не он целую неделю Линдеманна изучает! Я один тут такой идиот, которому заняться нечем.
— Именно. Такой туманный, холодный и абсолютно пустой. Есть выражение «глаза — зеркало души». В глазах Линдеманна ничего нет.
— То есть, как это? Что это значит, Рихард?
Блин, ну когда ж этот «человек великого интеллекта» начнёт самостоятельно анализировать информацию? Почему я должен разъяснять ему каждое сказанное мной предложение?
— Это значит, — терпеливо продолжил я, — Что он абсолютно бесстрастен. Что бы не случилось, ему всё равно.
— Ясно, — вздохнул герр Шмидт, — В любом случае, нужно составить очерк о нём. Но мне Тилль ничего о себе не сказал. Попытаешься?
С одной стороны — не хочется. Капец как не хочется. С другой… Когда ещё на лице взрослого, можно даже сказать, старого, мужика, увидишь столь забавное щенячье выражение? Он мне сейчас очень напомнил Кристофа, кстати.
— Хорошо, — пытаясь скрыть полное отсутствие желания составлять этот несчастный очерк, сказал я, — Я могу идти? До начала урока 2 минуты.
— Конечно, конечно, — заулыбался преподаватель, — Спасибо тебе, Рихард.
— Обращайтесь, — ответил я, направляясь к двери, — До свидания.
***
На урок я всё же опоздал. Но учительница, к счастью, тоже. Поэтому, когда фрау Петерсон гордо вошла в кабинет, громко цокая невысокими каблучками, на её столе лежала стопка бланков для тестов, сам я уже сидел за партой и крепко держал Шнайдера за руку. Тот в свою очередь нежно поглаживал тыльную сторону моей ладони большим пальцем. Увидев этот «контакт» (как она сама однажды изволила выразиться), рыжая бестия поморщилась.
— Круспе, раздайте бланки, — своим мерзкий голосом пропищала учительница.
Все учителя зовут меня по имени. Но ей же надо быть не такой как все!
Поэтому на биологии я — Круспе.
С тоской отпустив руку Кристофа, я взял бланки и раздал их ребятам, после чего сел на место.
— Начинаем писать. У вас 20 минут.
Отлично! Этого более чем достаточно. У меня есть целых 10 минут, чтобы решить свой вариант, и 10 минут, чтобы решить вариант Шная. Ну что поделать — он в биологии полный ноль.
— Сдаём работы! — поглядев на часы, крикнула Петерсон, оглушив весь класс своим высокочастотным голосом.
На секунду у меня даже в ушах зазвенело.
Взяв наши бланки, я пошёл к учительскому столу. Как раз в тот момент, когда к столу подошёл Линдеманн. Мы почти одновременно положили листы в стопку, и наши руки случайно соприкоснулись… Чёрт!
Он поднял на меня свой фирменный, пугающий взгляд, который выражал крайнее равнодушие.
Меня аж передёрнуло. Поборов себя, я сел на место.
— Это последний урок? — спросил меня Кристоф.
— Ага, — ответил я, но для уверенности заглянул в дневник и ещё раз утвердительно кивнул.
— Ты чего такой бледный? — тихо спросил Шнай, слегка сжимая мою ладонь.
— А? Я бледный? — удивлённо посмотрев на друга, спросил я.
— Ага, как поганка. Ты, кстати, почему опоздал?
— Ты всегда был мастером в области комплиментов, — съязвил я, затем продолжил, — Шмидт вызывал. Попросил составить очерк о Линдеманне. Значит, домой ты сегодня пойдёшь один. Прости пожалуйста.
— Ну… Я ведь могу тебя подождать, — ответил парень, кладя руку мне на талию.
— Это ж Линдеманн. Чувствую, будет тот ещё «допрос с пристрастием», это точняк на пару часов.
— Тогда позвони мне, как закончишь. Я тебя встречу, — обеспокоенно сказал Кристоф.
— Ути бозечки… — улыбаясь, протянул я и поцеловал Шнайдера в щёку, — Спасибо, обязательно позвоню.
Какая неимоверно милая забота. Вот за что я люблю Шнайдера, так это за характер.
— Круспе! Шнайдер! — вскрикнула фрау Петерсон, — Чем это вы занимаетесь на моём уроке?!
— Уверяю Вас, ничего непотребного мы не делали, — усмехнувшись, сказал я, с нежной улыбкой поглядев на Шная.
Петерсон вся покраснела от злости и уже открыла рот, чтобы начать на нас орать, но, к счастью, звонок прозвенел как нельзя вовремя.
Я чувствовал, как всё это время меня прожигал взглядом Линдеманн. Жуууууть…
— Урок окончен, домашнего задания я вам на следующий урок не задаю, — сдавленно пискнула рыжая гадина и вылетела из кабинета, как пробка из бутылки шампанского.
Шнайдер истерически заржал и, взяв свою сумку, сочувственно на меня посмотрел.
— Ты уже сейчас идёшь, да? — вяло спросил он, поглаживая меня по плечу.
— Да. Всё будет хорошо, — одобряюще улыбнулся я.
Вдруг я заметил, как из кабинета чёрным пятном уплывает Тилль.
— Всё! Я побежал, завтра увидимся, — на бегу бросил я Кристофу и помчался по коридору.
— Линдеманн! Линдеманн! — кричал я парню.
Но он не останавливался.
— Стой… — запыхавшись, сказал я, положив руку на плечо парня.
Он неторопливо повернулся лицом ко мне.
— Что? — безучастно спросил он, скользя по мне взглядом.
— Ты мне нужен.
От услышанного он непонимающе приподнял левую бровь.
— Я хотел сказать, мне нужно составить о тебе очерк, — я поспешил поправить себя.
— Ясно, — после паузы, длиной с шею жирафа, сказал он.
— Пошли, — сказал я парню.
Он кивнул в знак согласия, и мы направились в кабинет нашего классного руководителя. В это время герра Шмидта там нет, и никто не будет нам мешать.
***
Я запер дверь на ключ, Линдеманн присел на первую парту перед учительским столом. Я, набравшись наглости, сел за стол Шмидта и достал записную книжку.
— Расскажи мне о себе, Тилль.
— Хорошо.
— Ты не исправишь меня? — удивлённо спросил я.
Ага, и удивляться было чему! Каждый раз, когда кто бы то ни было пытался назвать его по имени, он строго говорил: «Моё имя Линдеманн». А тут такое…
— Тебе можно, — ответил он и… Улыбнулся!
В тот же миг грубые черты лица смягчились, туманные глаза прояснились и как будто потеплели.
Я даже и не догадывался, что Линдеманн может улыбаться… Не ожидал, вот честно, я действительно был удивлён.
А ведь улыбка ему идёт.