10. На ошибках учаться
Очень длинная и трогательная глава получилась. Не забывайте ставить звезды, и комментировать)
Ноябрь хмурился тихим вечером, ветер таскал по дороге листья, а я шла в Лебедь с каким-то странным спокойствием. Будто внутри всё уже решено. Только сердце всё равно стучало быстрее обычного.
Я понимала, что в этот раз моё пение будет слушать не только Саша, но и все, кто окажется в зале. От этой мысли становилось ещё страшнее.
Я вошла в «Лебедь», где всё так же пахло табаком и духами. Саша стояла у бара, держа бокал, наполовину наполненный коньяком. Я подошла ближе и поздоровалась.
— О, Катюха пришла! — Саша сразу заулыбалась и подошла ко мне, обняв на секунду.
— Привет, — сказала я, снимая пальто.
— Ну что, готовиться будем? Голос разогревай.
Я кивнула, но внутри всё дрожало. Саша это заметила, конечно, она всё видит.
Она резко повернулась к барной стойке.
— Коль! — крикнула она бармену. — Налей-ка нам по маленькому! Быстро!
Бармен даже не удивился, просто достал бутылку виски.
Коля поставил две рюмки на стойку. Саша тут же протолкнула одну ко мне.
— Пей. Не спорь. Легче станет.
Я вздохнула. Ну правда... руки дрожат так, что микрофон выроню.
— Ладно... одну. — Я взяла рюмку.
— Умничка, — довольно сказала Саша.
Мы чокнулись.
Горячий вкус обжёг горло, но внутри будто стало теплее и спокойнее.
— Вот, другое дело!
— А, кстати. Забыла тебе рассказать
Она закатила глаза и упёрлась локтем в стойку.
— Этот Борис... — раздражённо фыркнула она. — Прикинь вчера приходит ко мне и начинает умничать. Мол, давай с Катей контракт подпишем. Прям жёсткий. Чтобы ты, Кать, шагу без него сделать не смогла. Даже петь без его разрешения.
У меня глаза округлились.
— Что? Зачем?!
— Вот и я так спросила! — Саша повысила голос. — Говорит: «Если она зашевелится, уйдёт в другой клуб, и всё, мы потеряем её голос». Представляешь?
Я растерянно кивнула.
Саша продолжила с яростью
— Я ему сказала: «Борис, ты охренел? Девчонка ещё толком не начала, а ты на неё цепи вешаешь!»
Она передразнила его угрюмым голосом
«Не понимаешь ты, Саша... такая как она долго не задержится, её надо сразу закрепить».
Внутри у меня похолодело.
Саша ударила рюмкой по столу и добавила:
— Я наорала на него так, что бар даже стих. Сказала, что если кто и будет предлагать ей что-то, то только я, потому что сама её сюда привела.
— И что он сказал?
Саша отвернулась и нахмурилась «Пожалеешь», — сказал. Прям так. И ушёл.
Внутри что-то неприятно ёкнуло.
— Думаешь... он реально злится?
— Он всегда злится, — отмахнулась Саша. — Но ты не бойся. Я его приструню. Ты мне нужна целая, свободная и живая. Петь будешь сколько хочешь и без контрактов-ошейников.
Я кивнула, чувствуя и тепло, и тревогу.
Я уже выходила на сцену держа микрофон в руке и ждала пока включат песню
Я стояла у служебной двери, из которой выходили прямо к сцене
Все слова, что Саша сказала про Бориса... вертелись в голове.
Словно кто-то холодной рукой тянул меня обратно на улицу, где слякоть и ветер. Но я упрямо стояла здесь.
— Катя, готова? — один из звукарей выглянул из-за занавеса.
Я кивнула, хотя в горле пересохло так, что говорить не хотелось.
Музыка начала стихать — знак, что вот-вот объявят выступление.
Саша подтолкнула меня к выходу
— Иди, птичка. Улетай. Сцена твоя.
Я шагнула на подиум. Свет ударил в глаза, яркий, тёплый, почти ослепляющий. Толпа обернулась, кто-то свистнул, кто-то подал знак бармену. Звукар поднял большой палец.
А у меня внутри туман. Наполовину из страха. Наполовину из... странного чувства, что всё это действительно моё.
Микрофон был холодным. Я взяла его, вдохнула. Сердце стукнуло в груди.
Но я начала петь, несмотря на страх, несмотря на весь клуб
В конце музыки наступила тишина. Та, что длится всего секунду, но кажется вечностью.
А потом Лебедь взорвался аплодисментами.
Кто-то свистнул, кто-то крикнул
— Браво!
— Ещё!
— Вот это голос!
Саша хлопала громче всех, сияя так, будто это она сейчас вышла на сцену. Бармен поднял вверх руку, показывая большой палец. Даже те, кто изначально скучал или болтал, теперь смотрели на меня с уважением и удивлением.
Я стояла посреди света, глядя в зал, который впервые по-настоящему принял меня.
Щёки горели, дыхание перехватывало, но внутри... внутри было хорошо. Настояще.
Когда я уходила со сцены ко мне подбежала Саша, схватила за руки и почти подпрыгивала от восторга.
— Катя! Да ты слышала себя?! — её голос звенел так же громко, как музыка несколько минут назад. — Это было... это было просто разрыв! Ты понимаешь? Ты вынесла весь зал!
Она смеялась от счастья, смотрела на меня широко раскрытыми глазами, будто впервые видела.
Она сжала мои ладони крепче.
— Я же говорила, что у тебя есть это всё. Голос, сердце, подача... Ты рождена для сцены, Катя. Поняла? Рождена.
Я почувствовала, как от её слов внутри что-то дрогнуло, приятно, тепло, почти болезненно.
— Катя... — она щёлкнула пальцами, будто ловя мысль. — Нам срочно нужен клип. Прямо срочно.
Я удивлённо моргнула
— Клип? Прямо... сейчас?
— Да хоть завтра. Люди залипли на тебя. Надо ловить момент!
Я закатила глаза
— Катя, ты понимаешь, что происходит? Если мы снимем клип — всё, ты выстрелишь! — она щёлкнула пальцами. — Моментально!
Она начала расхаживать передо мной, как режиссёр, который уже всё видит в голове.
— Ты станешь популярной, тебя будут ставить по телеку, у тебя появятся концерты по всей стране — Саша вскинула руки, как будто показывала вывеску на стадионе. — Люди будут специально приезжать, чтобы услышать тебя. Твоё имя будут знать даже бабушки в очередях!
Она наклонилась ко мне, хитро улыбнувшись
— Да что там... популярные певцы будут драться за то, чтобы просто кофе с тобой выпить.
Я не удержалась и рассмеялась
— Да ну тебя...
— Не «да ну», — Саша ткнула в меня пальцем. — Это реальность, девочка.
— Ладно снимем клип, но завтра.
— Вот и отлично,— улыбнулась Саша,— Тогда до завтра
— До завтра,— потянулась к ней что бы обнять.
Надев своё пальто и взяв сумку, я вышла из Лебедя. Я остановилась на улице, глубоко вдыхая свежий воздух с закрытыми глазами. Когда я их открыла, на дороге стояла знакомая фигура.
—Папа?,— прошептала я, не веря глазам
Я бросилась к нему в объятия, визжала как маленькая девочка
—Доченька..,— сказал он обнимая крепче
Мы шли по вечерней улице, и я, словно ребёнок, всё никак не могла перестать улыбаться, просто потому что он рядом. Папа посмотрел на меня внимательным взглядом, тем самым тёплым, который я помнила с детства:
— Ты какая-то... другая стала, Катюша. Глаза светятся. Расскажи, что у тебя нового?
Я вдохнула поглубже и решилась:
— Пап... я теперь пою в Лебеде. Настоящую песню. Очень трогательную.
— Поёшь? — он даже остановился, будто боялся пропустить слово. — Ты?
Я кивнула, чуть смущаясь.
— Саша владелица клуба — предложила попробовать. Там... там такая песня... когда я её пою, всегда хочется плакать.
— Значит, хорошая, — мягко сказал он. — Ты ведь всегда чувствовала музыку сердцем.
Я улыбнулась, опустив взгляд.
— Даже клип хотят снимать... Но я пока не знаю... Я боюсь.
Папа шагнул ближе, положил ладонь мне на плечо
— Катя... если песня тебя трогает — значит, ты всё делаешь правильно. Это и есть талант. Я горжусь тобой.
Глаза снова защипало, я отвернулась на секунду.
Мы шли дальше медленно, не торопясь будто боялись спугнуть эту редкую тишину между нами. Папа держал руки в карманах, слушал меня внимательнее, чем любой человек за последние месяцы.
И вдруг слова сами сорвались
— Пап... я тебе ещё кое-что должна сказать.
Он посмотрел на меня боковым взглядом мягко, без давления
— Говори, доча. Я ведь для этого и приехал.
Я сглотнула, собираясь с духом
— Я про Петю. Всё как будто слишком быстро... Я раньше боялась его, Пап. Он бандит, ты же знаешь. И вдруг... он стал заботиться обо мне. Помог, когда мама выгнала... поддержал в Лебеде... приходит на мои пробы. А я... я запуталась.
Папа слушал, не перебивая.
— Мне кажется, он жалеет меня, — выдохнула я почти шёпотом. — Просто... из жалости рядом. Он холодный, Пап. Иногда я смотрю на него и не понимаю — ему хоть что-то нужно от меня? Или я просто... временно у него. Пока всё не успокоится.
Папа остановился прямо на тротуаре и повернул меня к себе
— Катя. Посмотри на меня.
Я подняла взгляд.
— Ты не вещь, чтобы тебя держали временно. Если человек забирает тебя домой, кормит, защищает, слушает, как ты поёшь это не жалость. Поверь, жалость так себя не ведёт.
— Но почему тогда он такой... — я ищу слова, — закрытый?
Папа вздохнул, посмотрел куда-то вдаль:
— Потому что у него недавно отец умер. Потому что он сам себе всю жизнь броню строил. Такие мужчины любят тихо. Не словами, а делами.
Он снова посмотрел на меня
— И если тебе кажется, что всё идёт слишком быстро, делай так, как чувствуешь, а не как придумала себе в голове.
Я почувствовала, как внутри что-то медленно отпускает. Не до конца, но дышать стало легче.
Папа улыбнулся чуть теплее
— Ты сильная девочка. И если решишь уйти правильно. Если решишь остаться тоже правильно. Это твоя жизнь, Катюша. Даже если сделаешь ошибку «Хата кешене өйрәтә»
(на ошибках учатся).
И почему-то именно после этих слов мне впервые стало действительно страшно. И одновременно спокойно.
Папа не пошёл со мной домой, едва приехав, он сразу встретил Петю и успел с ним поговорить, поэтому ему уже не было смысла туда идти. Я обняла его и попрощалась. Папа сказал, что останется здесь на пару дней, так что я смогу увидеться с ним ещё раз.
Когда я подошла к нашей с Петей двери, сердце будто сбилось с привычного ритма. В голове всё ещё звучали слова папы.
А внутри меня всё было наоборот запутанное, натянутое, как старые струны на гитаре.
Я повернула ключ. Дверь тихо щёлкнула.
Петя был в кухне стоял у плиты в своей белой майке, резал хлеб, будто ничего в этом мире его не могло потревожить. Услышал меня, повернул голову.
— О, пришла? — голос спокойный, чуть уставший. — Чё так долго?
Он смотрел без лишних эмоций, как всегда. А мне от этого становилось ещё сложнее
его спокойствие в мои сомнения только масло подливало.
— С папой встретилась, — произнесла я тихо, снимая пальто.
Петя остановился. Нож на секунду завис в воздухе.
— Ну... и как? — осторожно спросил он.
Я пожала плечами, будто ничего особенного, хотя внутри меня всё дрожало:
— Нормально. Поговорили.
Петя кивнул, отвернулся к столу, продолжил резать хлеб.
Я посмотрела на его спину, на широкие плечи. Подошла ближе к нему.
Петя посмотрел на меня чуть пристальнее:
— Ты чё такая тихая? Он что-то сказал?
И в этот момент во мне поднялась вся та каша, которую папины слова только размешали
Я покачала головой
— Нет... просто день тяжёлый.
Петя пару секунд смотрел на меня, будто пытаясь понять и как будто не решаясь спросить что-то глубже. Потом тихо сказал
— Устала? Пошли чай сделаю.
Он отвернулся, ставя чайник.
А я смотрела ему в спину и думала
почему ты такой... закрытый?
Почему рядом с тобой так тепло и так страшно одновременно?
я стою на какой-то грани.
Между тем, чтобы остаться...
и тем, чтобы уйти.
Ночь опустилась на квартиру тихо.
Петя уже лежал рядом на своей половине кровати.
А я наоборот.
Я крутилась уже минут двадцать, то укрываясь, то сбрасывая одеяло. В голове шум. Папины слова. Мой собственный страх. И Петя, рядом, такой родной и такой... недосягаемый.
"Не накручивай себя, Катя. Делай, как чувствуешь."
Эти слова не выходили из головы.
А мои чувства были слишком сильные, слишком настоящие, чтобы просто взять и игнорировать.
Я повернулась к Пете спиной, обняв подушку, и тихо выдохнула. Но он, конечно, всё услышал. Петя всегда замечал такие мелочи.
— Ты почему ворочаешься как юла? — его голос прозвучал негромко, сонно.
— Не могу уснуть... — прошептала я.
— Чё опять? — он медленно повернулся ко мне. — Батя твой? Разговор этот?
Я не ответила сразу. Потому что это было только половиной правды.
Петя вздохнул, подвинулся чуть ближе. Его рука легла мне на плечо. Тёплая, тяжёлая, успокаивающая.
— Кать... — он говорил тише, чем обычно. — Ты чего боишься-то? Я ж рядом.
— Прости... я просто путаюсь, — выдохнула я, стараясь не сорваться на слёзы. — Слишком много всего.
— Знаю, — сказал он. — Спи. Я тут.
И в тот момент рядом с ним было так спокойно, что впервые за весь день мне захотелось просто... закрыть глаза.
Утром Пети уже не было. Я тихо встала, сердце колотилось так, что казалось, его слышно в каждой комнате. Я подошла к шкафу, быстро складывала вещи в сумку, путаясь в шнурках и ремнях, роняя пару мелких вещей на пол, руки дрожали.
Села за стол, обхватила лицо руками и попыталась успокоиться, но рыдания только усиливались. Я начала писать записку, слова дрожали на бумаге, чернила размывались от слёз. Всё, что я могла написать, это было от сердца.
«Прости меня, Петя...
Я ухожу, потому что не могу больше так жить.Я всё время чувствую, что ты рядом только из жалости.Мне больно это писать, но ещё больнее оставаться.
Не ищи меня. Просто забудь.Катя.»
Записку я положила на стол, накинула пальто, подхватила сумку и побежала к двери. Дверь хлопнула за мной, а я уже не могла сдерживать слёзы, они обливали мне лицо, когда я бежала по лестнице и выходила на улицу.