Цена любви
Оставшиеся дни в Сочи превратились в плавное, размеренное заземление. Горный туман и липкий ночной сон Адель остались там, наверху, смытые резким кавказским ветром. Компания спустилась обратно к побережью, и жизнь вошла в тот самый ленивый курортный ритм, когда время измеряется не часами, а набегающими на гальку волнами.
По утрам, пока девчонки еще спали в своих номерах, Вика и Адель завели традицию уходить к морю втроем — вместе с Кексом. Лабрадор был в абсолютном восторге от безлюдного утреннего пляжа. Он с разбегу влетал в прохладную воду, поднимая тучи брызг, ловил зубами пену, а потом возвращался и с силой отряхивался прямо рядом с шезлонгами, заставляя Адель звонко хохотать и закрываться руками.
Вика в эти часы окончательно отпускала свой «адвокатский» режим. Она сидела на берегу в свободной льняной рубашке, пила кофе из термоса и просто смотрела, как Адель — растрепанная, в своей неизменной светлой кепке — бросает Кексу стертую палку. Никакого тотального контроля, никаких тревожных расспросов о самочувствии. Только чистое, спокойное присутствие.
Днем банда снова собиралась вместе. Они арендовали открытый электрокар и колесили по набережной, устраивая набеги на местные кофейни и сувенирные лавки. Виолетта, не снимая своих очков-сердечек, умудрилась скупить, кажется, половину запасов сочинской чурчхелы, а Саша без конца щелкала затвором камеры, собирая гигантский архив их каникул.
В пятницу наступил решающий момент — финальная поездка в ателье.
Когда Адель вышла из примерочной в готовом костюме, на веранде ателье воцарилась секундная тишина. Черный плотный шелк струился, идеально подчеркивая фигуру, а сложная геометрия разрезов и сетка на спине делали образ дерзким, почти роковым. Татуировки на руках Адель смотрелись на этом фоне как продуманная часть дизайнерского концепта.
— Ну какова царица! — Вилка картинно схватилась за сердце. — Саша, снимай, снимай быстрее! Это же чистый Питер, у меня сейчас слезы гордости потекут!
— Сидит как влитое, — Кира уважительно кивнула, оценив безупречный крой брюк.
Вика сидела чуть в стороне, на невысоком пуфике. Она молча смотрела на Адель сквозь прищур, и в её глазах не было ни капли желания что-то исправить, прикрыть или спрятать. На её губах играла та самая спокойная, глубокая улыбка гордости, которую Адель так любила.
— Ткань дышит? Двигаться удобно? — негромко спросила Вика, поднимаясь и подходя ближе.
— Идеально, Вик. Вообще не чувствуется, — Адель повернулась к ней, сияя глазами.
Вика аккуратно поправила воротник на её плече и едва слышно шепнула:
— Значит, мы сделали всё правильно. Ты прекрасна.
В субботу, за несколько часов до вылета в Питер, девчонки решили отказаться от прощального ужина в ресторане. Они набрали в коробках горячей пиццы, взяли несколько бутылок местного лимонада и устроились прямо на пляже, расстелив большие махровые полотенца на крупной гальке у самой кромки воды.
Вечернее солнце медленно тонуло в море, окрашивая горизонт в густой малиновый цвет. Волны глухо и ритмично шуршали камнями. Кекс, разомлевший от сытого безделья, лежал, растянувшись во всю длину между Адель и Викой, уткнувшись мокрым носом в складки Викиных джинсов.
— Не хочу улетать, — лениво протянула Кристина, укладывая голову на колени к Лизе. — В Питере опять учеба, дожди, серость... А тут пальмы и Кекс.
— Да ладно тебе, Крис, зато дома наши кровати и нормальный кофе, — Лиза ласково перебирала её волосы.
— Ой, Лизок, ну не порть момент! — заныла Виолетта, доедая корочку от пиццы. — Дай побыть в иллюзии, что мы вечные курортники.
Адель сидела, подтянув колени к груди, и слушала этот привычный, родной девчоночий треп. Ей больше не было душно. Горный шторм окончательно улегся, оставив после себя удивительную внутреннюю тишину.
Она почувствовала, как ладонь Вики привычно и мягко легла ей на бедро, чуть сжимая пальцы сквозь плотный деним. Этот жест больше не ощущался попыткой запереть её в клетку или проверить, жива ли она. Это был их личный, выстраданный за эту сумасшедшую неделю шифр. Способ заземлиться и сказать без слов: «Мы прошли этот круг. Мы здесь. Всё хорошо».
Адель накрыла Викины пальцы своей татуированной рукой, переплетая их.
Сочинские каникулы заканчивались, впереди был самолет, возвращение в привычную жизнь, учеба и куча забот, но прямо сейчас, под шум прибоя и закатное золото, они обе точно знали — их личный шторм наконец-то нашел свою самую надежную землю.
Набережную уже окончательно окутали густые южные сумерки, а море из малинового превратилось в глубокое, почти черное зеркало, в котором дрожали первые портовые огни. Пицца была съедена, коробки аккуратно сложены, и компания лениво перекидывалась шутками, неохотно думая о том, что скоро пора ехать в аэропорт.
Вдруг Виолетта, листая что-то в телефоне, замерла и заговорщически посмотрела на Кристину.
— Крис! А ну-ка набирай маму по видеосвязи. Быстро!
— Зачем это? — удивилась Кристина, но телефон всё-таки достала. — Она, небось, дома вовсю делами занята, Питер же.
— Набирай, говорю! Мы обязаны проверить, как там поживает главный заложник этой недели. Я соскучилась по Компоту! — Вилка зашатала Крис за плечо, едва не свалив её на гальку.
Адель тут же оживилась, подвигаясь ближе:
— Да, Крис, набери! Мне же надо узнать, не разнёс ли мой кот твою квартиру!
Через пару гудков экран смартфона моргнул, и на нем появилось улыбающееся лицо мамы Кристины.
— Привет, путешественницы! — раздался из динамика мягкий мамин голос. — Ну как вы там? Назагорались? Скоро на рейс?
— Мамуля, привет! — Крис сразу расплылась в улыбке, притягивая Лизу ближе к экрану. — Да, мы уже на пляже сидим, вещи собраны. Как вы там? Как наш пушистый гость?
— Ольга Витальевна, здравствуйте! — хором закричала остальная банда.
— Да как ваш гость... — рассмеялась мама Кристины и перевела камеру на заднюю панель телефона. — Компот чувствует себя так, будто это он меня в эту квартиру пустил пожить. Смотрите на этого барина.
На экране крупным планом появился Компот — огромный, пушистый, невероятно вальяжный рыжий кот Адель. Он развалился прямо посреди чужого кухонного стола, заняв добрую его половину, раскинул лапы в разные стороны и демонстрировал миру свое внушительное пузо. На появление камеры в своей новой личной зоне комфорта кот отреагировал лишь тем, что лениво приоткрыл один зеленый глаз и издал беззвучное, высокомерное «мяу».
— Боже-е-о-о! Компотик! — Адель чуть не выпрыгнула из кофты от восторга, протягивая руки к экрану. — Мама Крис, извините его, пожалуйста! Он дома-то наглый, а в гостях, смотрю, вообще страх потерял!
— Да ладно тебе, Адель, мы с ним прекрасно ладим, — улыбнулась мама Кристины, аккуратно почесав кота за ухом. Компот в ответ на это блаженно зажмурился и завел такую громкую, тракторную «песню», что её было слышно даже сквозь шум сочинского прибоя. — Он, правда, вчера пытался у меня котлету отжать, но мы договорились по-хорошему.
— Мам, ты его котлетами опять закармливаешь? — шутливо возмутилась Кристина. — Адель, забирай своего кабанчика быстрее, он у нас всю жилплощадь оккупирует!
Вика, сидевшая рядом с Адель, не выдержала и мягко рассмеялась, глядя на экран:
— Судя по его морде, Компот считает, что это его личный курорт, а Сочи — так, мелкие брызги.
Кекс, услышав голос мамы Крис и знакомое кошачье мурчание из динамика, тут же поднял голову с Викиных кроссовок, шумно вздохнул и уставился в экран телефона, будто предвкушая скорую встречу со своим рыжим товарищем по квартире.
— Ну ладно, девчонки, собирайтесь давайте, — Ольга Витальевна снова повернула камеру на себя, тепло улыбаясь. — Хорошей вам дороги, мягкой посадки. Ждем вас в Питере. Адель, не переживай, кота верну в целости, сохранности и повышенной упитанности.
— Спасибо вам огромное! Скоро будем! — закричала Адель, и экран погас.
После этого звонка на душе у всех стало как-то по-особенному уютно. Иллюзия вечного курорта окончательно рассеялась, уступив место приятному предвкушению возвращения домой.
Вика мягко потянула Адель за руку, помогая подняться с гальки.
— Ну что, банда, — Вика обвела взглядом притихших подруг. — Пора вызывать машины. Питер ждет, да и Компота надо ехать выручать, пока он окончательно не приватизировал квартиру Кристины.
Адель задорно поправила кепку, отряхивая джинсы от налипших мелких камешков и прижимаясь к плечу Вики:
— Погнали! Нас ждут великие дела и один очень толстый рыжий кот.
Дорога до аэропорта пролетела в каком-то полусонном, но очень теплом настроении. Две машины такси практически синхронно мчались по ночной трассе, разрезая фарами темноту Адлерского района. За окнами мелькали пальмы, яркие вывески отелей и прощальные огни сочинских набережных, которые теперь стремительно оставались позади.
В машине, где ехали Вика, Адель и Кекс, царило уютное молчание. Пёс, утомленный последним вечером на пляже, спал на заднем сиденье, положив морду на колени к Адель. Сама Адель лениво смотрела в окно на убегающие столбы сочинского освещения, чувствуя, как приятная усталость сковывает тело. Вика уверенно переплетала свои пальцы с её татуированной ладонью, изредка мягко поглаживая большим пальцем тыльную сторону руки. Штормы утихли. Внутри осталась только чистая, звенящая уверенность в том, что они со всем справились.
Когда машины припарковались у терминала, тишину снова нарушил привычный хаос питерской банды.
— Так, народ, не расслабляемся! У нас регистрация через сорок минут, а мы еще Кекса не оформили на стойке! — скомандовала Кира, первая вытаскивая свой чемодан из багажника.
— Ой, Кир, не паникуй, всё мы успеем, — Виолетта, на ходу поправляя свои неизменные очки-сердечки, уже вовсю пыталась катить огромный чемодан, заполненный сувенирами и чурчхелой для половины Питера. — Главное — довезти эту прелесть в целости. Крис, ты как, к полету готова? Высоты на канатке тебе не хватило?
— На канатке были стены стеклянные, а в самолете, слава богу, иллюминаторы маленькие, — буркнула Кристина, крепче прижимаясь к плечу Лизы. — Я просто закрою глаза, а Лизок меня разбудит уже в Пулково.
— Разбужу, разбужу, — ласково улыбнулась Лиза, забирая у неё тяжелую дорожную сумку. — Пойдемте внутрь, а то тут ветер поднялся.
Саша в это время уже вовсю снимала на телефон их прощальную сочинскую проходку к дверям терминала.
— Внимание, исторический момент! Великое возвращение в родные болота. Адель, Вик, покажите класс в камеру!
Адель задорно улыбнулась и свободной рукой поправила козырек светлой кепки, а Вика лишь снисходительно покачала головой, но от камеры уворачиваться не стала, крепче прижимая Адель к своему боку. Кекс бодро шагал рядом на поводке, гордо подняв хвост и всем своим видом показывая, что к перелету готов.
Внутри аэровокзала их встретил привычный гул, объявления рейсов и блеск стерильных полов. Пройдя досмотр на входе, вся компания двинулась к стойкам регистрации.
— Ну что, дизайнер, — негромко произнесла Вика, когда они встали в очередь. Она наклонилась к самому уху Адель, обдавая её теплым дыханием. — Готова вернуться? Там учеба, химия, твои новые эскизы в блокноте... и Компот, который, судя по всему, уже соскучился по законной хозяйке.
Адель повернула голову, встречаясь с её глубоким, спокойным взглядом, в котором больше не было ни капли той утренней тревоги. Ей больше не хотелось прятаться или убегать.
— С тобой — готова куда угодно, Вик, — тихо, но очень твердо ответила Адель, утыкаясь носом в плечо своей девушки. — Питер так Питер. Главное, что мы возвращаемся туда вместе.
Остаток ночи превратился в сплошную полосу предполетной суеты, которая, впрочем, пролетела на удивление быстро. Стойка регистрации, оформление Кекса, взвешивание бесконечных сумок Виолетты с сувенирами и, наконец, посадка в самолет.
Когда лайнер набрал высоту и стюардессы выключили основное освещение в салоне, на борту воцарилась сонная тишина. Девчонки рассредоточились по местам: Крис, как и обещала, мгновенно отключилась, уткнувшись в плечо Лизы, Вилка тихо сопела, уткнувшись носом в пушистый плед, а Саша лениво перебирала отснятые за отпуск кадры в телефоне.
В ряду, где сидели Вика и Адель, горел лишь один тусклый огонек индивидуального плафона.
Самое удивительное произошло в воздухе: Вика, которая обычно в самолетах превращалась в комок натянутых нервов и до белых костяшек впивалась пальцами в подлокотники, в этот раз вела себя на удивление спокойно. Страх высоты и турбулентности, который всегда преследовал её из-за привычки всё контролировать, будто отступил на второй план. Она больше не прислушивалась к каждому шороху двигателя. Сочинский горный воздух или запредельная доза пережитых эмоций, но внутри у неё наконец-то включился режим долгожданной перезагрузки.
Вика сидела, откинув голову на подголовник кресла, и расслабленно смотрела перед собой. На её коленях лежал раскрытый планшет с какими-то рабочими документами, но она к ним даже не прикасалась.
Адель, заметив это, мягко улыбнулась под козырьком своей светлой кепки. Она сдвинула разделительный подлокотник между креслами, придвинулась ближе и уверенно переплела свои пальцы с Викиной ладонью.
— Ты как? — тихо, едва слышно спросила Адель, заглядывая ей в глаза. — Даже дышишь ровно. Куда делся наш грозный адвокат, который боится воздушных ям?
Вика повернула к ней голову и слабо, но очень искренне улыбнулась. Она крепче сжала татуированные пальцы Адель в своей руке.
— Сама в шоке, — так же тихо отозвалась Вика, и в её голосе действительно слышалось облегчение. — Наверное, после того, как мы выдержали шторм в горах и примерку твоего сумасшедшего платья, обычный полет на высоте десяти тысяч метров кажется мне самой безопасной вещью в мире. Я просто... доверяю. И самолету, и тебе.
Адель довольно прикрыла глаза и уложила голову на Викино плечо. Под ними, скрытые плотным слоем облаков, оставались тысячи километров пути, но здесь, в полумраке летящего на север лайнера, им обеим было спокойно. Вика больше не сжималась от страха при каждом покачивании крыльев, а Адель чувствовала, что её личные ночные призраки окончательно растаяли где-то над Черным морем.
Рейс «Сочи — Санкт-Петербург» плавно уносил их домой. Туда, где их ждал Питер, где у мамы Кристины временно хозяйничал наглый рыжий Компот. Но теперь они точно знали, что в любые новые штормы они войдут на одной волне.
Выйдя из терминала Пулково в прохладный августовский вечер, девчонки первым делом направились к зоне выдачи негабаритного багажа, где Кира и Саша уже оформляли получение Кекса. Завидев своих хозяек, лабрадор выдал такую серию радостного лая и так неистово закрутил хвостом, что эхо прокатилось по всему залу.
— Ну всё, чудо, соскучился? — Адель со смехом присела на корточки, позволяя псу до донышка облизать её щеки и сбить светлую кепку на затылок.
Вика пристегнула поводок, потрепала Кекса по загривку и устало, но довольно улыбнулась:
— Погнали грузиться. Машины на парковке.
У выезда из аэропорта банда начала разъезжаться. Саша, Вилка, Крис и Лиза, шумно обнимаясь и обещая скинуть все сочинские фотки в общий чат уже утром, прыгнули в свое такси. Кира помахала им рукой, направляясь к своей машине.
Вика и Адель, забрав свои чемоданы и усадив Кекса на заднее сиденье, наконец-то остались в тишине салона автомобиля, направлявшегося в сторону их дома. Дорога до дома заняла около сорока минут. Ночной Питер после душного Сочи казался тихим, умытым свежим неоновым светом и непривычно спокойным.
Когда ключ повернулся в дверном замке, Кекс первым протиснулся в прихожую, сразу направляясь к своей миске с водой. Но главным хозяином положения в этот момент был не он.
Из глубины темной квартиры, лениво перебирая лапами, навстречу вошедшим выполз Компот. Рыжий барин, которого мама Кристины честно вернула накануне вечером, выглядел еще более круглым и недовольным, чем на экране телефона. Он остановился посреди коридора, окинул Вику и Адель высокомерным взглядом зеленых глаз, а затем издал требовательное, хриплое «мяу», наглядно демонстрируя, что его величество соизволили дождаться челядь с курорта.
— Компотик, ну привет, мой хороший! — Адель сбросила рюкзак прямо на пол и подхватила тяжелую рыжую тушку на руки, утыкаясь носом в его пушистую шерсть. Кот для приличия пару раз дернул хвостом, но тут же оглушительно замурчал на всю прихожую.
Вика закрыла дверь, поставила чемоданы у стены и устало привалилась спиной к косяку. Она смотрела на Адель с котом на руках, на крутящегося под ногами лабрадора, и чувствовала, как внутри разливается то самое абсолютное, домашнее тепло. Больше не было ни страха высоты, ни отголосков липкого сочинского сна, ни утренней отстраненности.
— Ну что, девчонки приехали, — Вика подошла к Адель со спины, обнимая её за талию и укладывая подбородок на её плечо, прямо рядом с ухом недовольного Компота. — Кот на месте, собака дома. Наш юридический дуэт официально вернулся на базу.
Адель откинула голову назад, касаясь губами Викиной щеки, и тихо ответила:
— Да. Мы дома, Вик. И теперь у нас есть целых три недели августа, чтобы просто побыть вдвоем. Без канатного экстрима и контроля.
Вика мягко усмехнулась, сильнее сжимая руки на её талии:
— Ну, контроль за тем, чтобы ты вовремя пила кофе и не прогуливала лекции в сентябре, я всё-таки оставлю за собой. А в остальном — полная свобода.
Компот, решив, что обниматься без его участия — это верх наглости, завозился и спрыгнул на пол, увлекая за собой Кекса в сторону кухни. Девочки переглянулись и дружно рассмеялись. Каникулы в Сочи закончились, оставив после себя легкий загар, чемодан с идеальным шелковым костюмом и абсолютную уверенность в том, что в этой квартире наступил их самый надежный, долгожданный штиль.
///
Утро понедельника в Питере началось с привычной прохлады и мягкого света, пробивающегося сквозь шторы. Адель проснулась первой, тихонько, чтобы не потревожить Вику, и какое-то время просто лежала, глядя в потолок. Мысли плавно возвращались к реальности: позади были сочинские каникулы, впереди — еще три недели августа перед началом тяжелого третьего курса на юрфаке. Но сегодня был важный день, который откладывать больше не имело смысла.
Когда Вика открыла глаза, Адель уже сидела на краю кровати, завязывая шнурки на кроссовках. На ней была её привычная светлая кепка.
— Доброе утро, — сонно улыбнулась Вика, потягиваясь и протягивая руку к Адель. — Уже на низком старте? Во сколько у нас прием у Марка Абрамовича?
— Через час, Вик, — Адель повернулась и мягко коснулась губами её ладони. — Так что вставай, кофе сам себя не выпьет. Кекса я уже покормила, Компот тоже получил свой законный паштет.
Дорога до клиники прошла в спокойном молчании. Вика изредка бросала на Адель внимательные, заботливые взгляды. Как юрист и человек, привыкший всё держать под контролем, она внутренне уже настроилась на привычный сценарий: зайти вместе, сесть на знакомый кожаный диван, держать Адель за руку и, если нужно, помогать формулировать то, что скопилось на душе за время поездки.
Однако, когда они вошли в светлый, пахнущий хорошим парфюмом и кофе холл клиники, Адель вдруг остановилась у самой двери кабинета. Она повернулась к Вике, засунув руки в карманы куртки.
— Вик... — Адель замялась на секунду, подбирая слова, но взгляд её под козырьком кепки был твердым. — В этот раз я хочу зайти к Марку Абрамовичу одна.
Вика замерла. Внутри мгновенно сработал привычный триггер — тот самый режим «МЧС» и тотального контроля, который так тяжело засыпал в Сочи. Ей потребовалось сделать мысленный вдох и выдох, чтобы напомнить себе: они больше не в шторме. Они дома.
— Одна? — тихо переспросила Вика, внимательно всматриваясь в её лицо. — Ты уверена? Если это из-за того сна в шале, я могу быть рядом, ты же знаешь. Мне не сложно.
— Я знаю, — Адель сделала шаг ближе и мягко накрыла ладонь Вики своей татуированной рукой. — Именно поэтому я и хочу пойти сама. Ты защищала меня весь этот отпуск, Вик. Ты везла меня на канатку, заземляла на пляже, боролась со своими страхами в самолете... Ты сделала больше, чем вообще возможно. Но со своими призраками внутри головы я должна поговорить один на один. Это мой уголовный процесс.
Вика смотрела на нее несколько секунд, чувствуя, как упрямое желание контролировать ситуацию медленно уступает место глубокой, осознанной гордости за эту девочку. Адель повзрослела. Она больше не ощетинивалась и не закрывалась глухой стеной, как в то сочинское утро на кухне. Она просто заявляла о своих границах — спокойно и с доверием.
— Ладно, — Вика расслабила плечи и тепло улыбнулась, целуя Адель в щеку. — Сдавай свой зачет. Я буду ждать тебя здесь, на диване. Закажу нам пока нормальный кофе.
— Договорились, — Адель коротко подмигнула ей, повернулась и уверенно постучала в массивную деревянную дверь.
Из кабинета раздался спокойный, глубокий голос Марка Абрамовича: «Да-да, войдите». Адель скользнула внутрь, мягко прикрыв за собой дверь и оставляя Вику в коридоре — уже не испуганную, а точно знающую, что их общая земля под ногами стала еще крепче.
Дверь кабинета закрылась с глухим, едва слышным щелчком, мгновенно отсекая любые звуки из приемной. Мягкий полумрак комнаты, пахнущей дорогим табаком и кожей, окутал Адель, как плотный кокон.
Марк Абрамович не стал делать привычных приветственных жестов. Он медленно отложил перьевую ручку, снял очки в тонкой золотой оправе и устало потер переносицу. Пожилой мужчина посмотрел на вошедшую девушку долгим, проницательным взглядом, в котором не было и капли той профессиональной, мягкой теплоты, что он транслировал в коридоре.
— Ты рискуешь, Адель, — негромко, почти шепотом произнес он, откидываясь на спинку массивного кресла.
Адель не двинулась с места. Она осталась стоять у двери, плавно крутя в руках светлую кепку. На её губах заиграла странная, едва заметная усмешка — холодная и совершенно не похожая на ту эмоцию, с которой она только что прощалась с Викой.
— Риск — это часть профессии, Марк Абрамович, — ровным, ледяным голосом ответила она, проходя в глубь кабинета. — Мы ведь обе будущие юристки. Кому, как не нам с Викой, знать, как работают системы сдержек и противовесов.
— Юриспруденция здесь ни при чем, и ты это прекрасно знаешь, — мужчина нахмурился, его голос стал жестче. — Мы говорим о подлоге. О бумагах, которые лежат в моем сейфе и на которых стоит моя личная подпись и печать клиники.
Адель наконец села в кресло напротив, закинув ногу на ногу. В её позе не было ни капли того страха или уязвимости, о которых она так красочно рассказывала Вике по дороге сюда. Напротив, сейчас в ней проснулась та самая дерзкая, просчитывающая каждый шаг третьекурсница.
— Биполярное расстройство — очень удобная вещь, когда нужно объяснить то, чему обычный человек никогда не найдет оправдания, — Адель наклонила голову набок, и её темные глаза блеснули в полумраке. — Вспышки гнева, неконтролируемая агрессия, та жуткая выходка, после которой Вика вообще не должна была на меня смотреть... Знаете, Марк Абрамович, обычное «прости, я погорячилась» в нашей ситуации не сработало бы. Вика слишком правильная. Слишком прагматичная. Ей нужно было железобетонное, юридически чистое алиби для моего поведения. Ей нужна была справка.
Психиатр тяжело вздохнул, открывая верхний ящик стола. Он достал оттуда плотную папку с личным делом Адель — сплошная фикция от первой до последней страницы, заполненная вымышленными симптомами, графиками «фаз» и рецептами на сильнодействующие препараты, которые Адель никогда не принимала, а просто спускала в унитаз.
— Та сумма, которую ты мне заплатила, Адель, безусловно, покрывает многие мои профессиональные риски, — Марк Абрамович постучал пальцами по папке. — Но твоя спутница — далеко не глупая девочка. Она перешла на второй курс, она штурмует гражданский процесс, и у нее потрясающая хватка. Ты действительно думаешь, что сможешь разыгрывать эту карту вечно? Что она никогда не усомнится в твоих «кризисах»?
— Она не усомнится, потому что она любит меня, — отрезала Адель, и в её голосе впервые звенящей струной прорвалась настоящая, фанатичная эмоция. — Когда любишь, ты хочешь верить в то, что человека можно спасти. Мой сочинский «срыв» на кухне, туман, слезы — она проглотила это, потому что это идеально укладывалось в ту картину, которую вы для нее нарисовали. Она чувствует себя спасительницей. МЧС. Это держит её рядом со мной крепче любого замка.
— И именно поэтому сегодня ты зашла одна? — спросил доктор, прищурившись.
— Именно, — Адель поднялась, надевая кепку обратно и поправляя козырек. — Вика начала слишком глубоко погружаться в процесс моего «лечения». Еще немного, и её адвокатское прошлое заставило бы её проверять дозировки и консультироваться у других специалистов. Мне нужно было обозначить личные границы. Сказать ей, что это мой бой, чтобы она держалась на безопасном расстоянии от медицинских карт.
Марк Абрамович молча закрыл папку и убрал её обратно в сейф, щелкнув замком.
— Что ж. Твое время истекло, Адель. Виктория ждет тебя в коридоре с кофе. Постарайся выйти отсюда с лицом человека, который только что совершил тяжелую внутреннюю работу.
— О, за это не переживайте, — Адель цинично улыбнулась, уже берясь за ручку двери. — Актерское мастерство на юрфаке не преподают, но практика творит чудеса. До следующего месяца, Марк Абрамович.
Она сделала глубокий вдох, мгновенно меняя осанку, опустила плечи, придавая лицу выражение легкой, изнуренной усталости, и плавно толкнула дверь, выходя к ничего не подозревающей Вике.
*
Февраль.
Дождь колотил по панорамным окнам питерской клиники с каким-то особым, остервенелым ожесточением. В кабинете Марка Абрамовича горел только торшер в углу, отбрасывая длинные ломаные тени на книжные шкафы.
Адель сидела в глубоком кресле, сжавшись в комок. Светлая кепка лежала на полу у её ног, открывая растрепанные темные волосы. Её била крупная, неконтролируемая дрожь — не от холода, а от того выжигающего изнутри отчаяния, которое накрыло её после финального разговора с Викой. Это была та самая ночь, когда всё рухнуло.
— Она не вернется, Марк... — Адель закрыла лицо ладонями, и сквозь её пальцы хлынули злые, горькие слезы. Её голос, обычно такой уверенный и дерзкий, сейчас срывался на глухой хрип. — В этот раз я сожгла всё. Она смотрела на меня как на чудовище. С таким... отвращением. Я орала такие вещи, которые нормальный человек никогда не простит. Она слишком правильная, понимаете? Для нее всё черно-белое. Моя выходка — это конец. Перечеркнутый лист.
Психиатр, который знал Адель уже не первый год и вел её через все подростковые кризисы и семейные драмы, тяжело вздохнул. Он протянул ей салфетку, его лицо выражало искреннее сочувствие.
— Адель, успокойтесь, сделайте вдох, — мягко произнес он. — Вы совершили ошибку. Вы не умеете контролировать свои деструктивные импульсы, мы работаем над этим. Но люди расходятся. Вам нужно принять этот опыт и двигаться дальше.
— Нет! — Адель резко вскинула голову, её заплаканные глаза дико блеснули в полумраке. — Вы не понимаете! Я не могу дальше. Без неё — нет никакого «дальше»! Она выстроила вокруг себя идеальный, прагматичный мир юриспруденции, где за каждым проступком следует наказание. Ей бесполезно ползать в ногах и обещать, что такого больше не повторится. Ей нужен законный мотив. Ей нужно... оправдание, которое сильнее её принципов.
Адель замолчала, судорожно хватая ртом воздух. В этот момент, среди хаоса и паники, в её голове, привыкшей просчитывать сложные комбинации на юрфаке, начала зарождаться безумная, пугающая, но гениальная мысль. Заноза, которая мгновенно пустила корни.
Она медленно опустила руки и посмотрела на Марка Абрамовича. Взгляд её мгновенно изменился — слезы еще блестели на ресницах, но в глубине зрачков зажегся холодный, расчетливый огонь.
— Ей нужно алиби, — тихо, со странной полуулыбкой произнесла она. — Юридически чистое алиби, которое снимет с меня вину. Если я виновата — она уйдет. Но если виновата болезнь... Если я не контролировала себя из-за химического дисбаланса в мозге... Она не бросит меня. Она слишком благородна, чтобы бросить больного человека. Она включит свой режим спасателя и останется.
Марк Абрамович нахмурился, чувствуя, как внутри нарастает смутное беспокойство.
— Адель, о чем вы говорите?
— Напишите мне диагноз, — Адель подалась вперед, впившись пальцами в кожаные подлокотники кресла. — Поставьте меня на учет. Биполярное расстройство. Маниакальная фаза, вспышка агрессии, потеря контроля. Сделайте мне карту, Марк Абрамович. Напишите справку, которую я смогу ей показать.
Психиатр изменился в лице. Он резко поднялся со своего места, его голос мгновенно утратил былую мягкость:
— Вы с ума сошли?! Прекратите этот бред! Я практикующий врач с тридцатилетним стажем! То, что вы просите — это уголовно наказуемое деяние. Подлог, фальсификация медицинских документов! У вас нет никакого биполярного расстройства, у вас обычный сложный характер и проблемы с самообладанием! Я категорически отказываюсь слушать этот абсурд. Наш сеанс окончен, Адель.
— Пожалуйста, выслушайте меня! — Адель вскочила вслед за ним, преграждая ему путь. В её голосе была фанатичная, пугающая решимость. — Вы работаете со мной кучу лет, вы знаете каждую мою трещину! Если вы мне не поможете, я просто вскрою себе вены у нее под дверью, и это будет не симуляция! Я не выживу без нее!
Мужчина замер. Он смотрел на эту девочку, которую буквально вырастил в стенах этого кабинета, чьи подростковые истерики и секреты знал лучше, чем кто-либо другой. Внутри него профессиональная этика начала ожесточенно бороться с глубокой, почти отцовской привязанностью к этой сложной, поломанной пациентке. Он знал, что Адель способна на самые безумные поступки.
Адель почувствовала эту секундную слабину. Она сделала глубокий вдох и понизила голос до заговорщического шепота:
— Я знаю, на какой риск вы идете. И я не прошу об услуге даром. Моя семья... у меня есть доступ к счетам. Я заплачу вам такую сумму, Марк Абрамович, которая перекроет любой ваш страх. Вы сможете закрыть ипотеку за эту клинику. Никто никогда не узнает. Вика — первокурсница, она верит медицинским авторитетам безоговорочно. Карта будет лежать у вас в сейфе. Пожалуйста... спасите меня. В последний раз.
Марк Абрамович долго стоял неподвижно, глядя в окно, по которому стекали капли дождя. В кабинете воцарилась удушающая тишина. Мысли в его голове сменяли друг друга: годы безупречной репутации, огромный долг за аренду правого крыла клиники, лицо Адель, которая действительно балансировала на грани полного уничтожения, и тот факт, что он слишком долго вытаскивал её из разных передряг, чтобы бросить сейчас.
Он медленно повернулся к столу. Его плечи опустились, будто под тяжестью невидимого груза.
— Мне понадобятся ваши полные данные для оформления новой, параллельной карты, — глухо, не глядя на нее, произнес психиатр. — С подробным анамнезом, который я выдумаю сам, чтобы комар носу не подточил. Таблетки, которые я выпишу, вы будете забирать из аптеки, но смывать в унитаз. Виктория не должна видеть, что вы их не принимаете.
Адель замерла, а затем медленно, глубоко выдохнула. План, казавшийся безумием, сработал.
— Спасибо, — прошептала она, поднимая с пола светлую кепку и сжимая её в руках.
— Не благодарите меня, Адель, — Марк Абрамович наконец посмотрел на неё, и в его глазах читалась мрачная, давящая усталость. — Мы оба сейчас подписали контракт с дьяволом. И если ваша Виктория хоть раз усомнится... мы оба пойдем на дно. А теперь идите. Мне нужно время, чтобы подготовить бумаги.
Адель кивнула, натянула кепку на глаза и вышла из кабинета. На её лице больше не было слез. Внутри неё уже выстраивалась холодная, четкая стратегия того, как именно она вернет Вику. И эта стратегия не оставляла ни единого шанса на сомнения.
Вернувшись от Марка Абрамовича, Адель даже не сняла куртку. Она скинула светлую кепку на комод в прихожей, прошла вглубь ледяной, пустой квартиры и бессильно опустилась на пол прямо в коридоре, прислонившись спиной к закрытой двери. Сначала подошёл Кекс — виляя хвостом, он ткнулся мокрым носом в колено Адель и, получив одобрительный кивок, с довольным вздохом растянулся у ног. Следом, с присущей только кошкам важностью, приблизился Компот. Он обошёл вокруг, примерился, фыркнул на пса, но всё же устроился с другой стороны — вплотную к боку, будто специально отвоевав свое место. Теперь все трое сидели в мирном молчании.
Это был понедельник. Самый обычный, серый понедельник, когда на втором курсе юрфака вовсю шли семинары по гражданскому праву. Но Адель знала — сегодня она в университет не пойдет. И завтра тоже. И послезавтра. Чтобы легенда ожила, ей нужно было исчезнуть. Стать призраком, запертым в четырех стенах собственного выдуманного ада. Потрепанная медицинская карта с фальшивым диагнозом уже лежала в сейфе психиатра, но этого было мало. Чтобы сломать прагматичную, подозрительную Вику, декорации должны были быть безупречными.
Адель достала из кармана куртки телефон. На экране высветился контакт матери. Между ними уже давно стояла глухая стена из старых обид и редких, сухих звонков раз в месяц, но ради Вики Адель была готова переступить через свою гордость.
Вика никогда не общалась с матерью Адель и даже толком не знала её — Адель слишком тщательно оберегала свою личную жизнь от семейных призраков. И это играло Адель на руку. Вика не сможет просто позвонить будущей «теще» и поймать её на нестыковках в разговоре. Всё общение должно было развернуться на экране телефона, прямо перед глазами Вики, когда та вернется.
Адель нажала на кнопку вызова. Раздались долгие, мучительные гудки, а затем в динамике раздался удивленный, холодноватый голос:
— Адель? Привет. Что-то случилось? Ты редко звонишь в это время.
— Случилось, мам, — Адель говорила жестко, без тени дочерней нежности, глядя перед собой в темный коридор. — Вика ушла от меня. И мне нужно, чтобы ты помогла мне её вернуть. На моих условиях.
— Помогла? И как же?
— Слушай меня внимательно и не перебивай. Я только что от Марка Абрамовича. За очень крупную сумму он подделал мне медицинскую карту. Теперь у меня официальное биполярное расстройство. Маниакальная фаза, перерастающая в депрессивный эпизод, потеря контроля, химический дисбаланс. Вика — будущий юрист, она не прощает обычных ошибок, но она никогда не бросит тяжело больного человека.
На том конце провода воцарилась шокированная тишина. Мама явно не ожидала такой циничной схемы.
— Адель... Ты в своем уме? Подделать психиатрический диагноз ради того, чтобы удержать девушку? Это же безумие, это ложь от начала и до конца! Я не собираюсь в этом участвовать.
— Участвовать придется, мам, — ледяным тоном перебила её Адель. — Если ты откажешься, мы вообще перестанем общаться. Навсегда. Мне не нужно, чтобы ты с ней разговаривала. Вика тебя не знает и не станет звонить. Мне нужно другое. Ты выстроишь со мной эту легенду в переписке. Прямо сейчас и в ближайшие дни ты будешь писать мне сообщения. Длинные, трогательные, полные слез и материнской тревоги. Будто ты места себе не находишь из-за моего «давнего диагноза», умоляешь меня принять таблетки и спрашиваешь, как проходит мое очередное обострение.
Адель сделала паузу, позволяя матери осознать масштаб ловушки.
— Когда Вика вернется — а она вернется, я знаю её — она увидит эти всплывающие уведомления на моем экране. Она прочитает твои сообщения. И у нее не останется ни единого сомнения в том, что это правда. Потому что мать не станет врать о здоровье собственного ребенка в личной переписке. Ты напишешь их так, как я сказала, мам. Ради меня.
Тяжелое, неровное дыхание матери в динамике выдавало её внутреннюю борьбу. Обиды обидами, но жесткий, ультимативный тон дочери и её пугающая, фанатичная готовность разрушить себя ради Вики заставили женщину отступить.
— Хорошо, — глухо ответила мама. — Я напишу эти сообщения, Адель. Но это самый страшный грех, который ты совершаешь в своей жизни.
— Спасибо. Жду первый текст через час, — Адель хладнокровно сбросила вызов и опустила телефон на пол.
На её губах заиграла холодная, торжествующая улыбка. Первый рубеж обороны был возведен. Теперь её фальшивая история была защищена не только авторитетом дорогого психиатра, но и материнским словом. Для Вики, которая привыкла проверять любые факты, эта ловушка становилась абсолютной.
Адель поднялась, прошла в комнату и плотно задернула тяжелые шторы, погружая квартиру в кромешную, глухую темноту. Она легла на кровать прямо в куртке, уставившись в потолок. День, два, максимум три — и Вика, терзаемая тревогой за исчезнувшую с радаров второкурсницу, приедет в эту темную квартиру. Она постучит в дверь, войдет, увидит разбитую Адель и экран её телефона с «криком о помощи» от мамы.
И этот капкан захлопнется на запястьях Вики навсегда.
И вот, спустя два бесконечных дня глухой тишины, этот момент настал. Раздался тихий, нерешительный, но такой долгожданный стук в плотную входную дверь.
Адель, сидевшая на кровати в кромешной темноте спальни, мгновенно подобралась. Внутренний таймер, просчитавший всё до секунды, сработал безупречно. Она заставила себя сделать несколько глубоких вдохов, намеренно ломая ритм дыхания, растрепала волосы и медленно, словно преодолевая страшную физическую боль, поплелась в прихожую.
Когда замок щелкнул и дверь приоткрылась, Вика замерла на пороге. Она выглядела уставшей, с потемневшими от тревоги глазами. Настоящий спасатель, который не смог остаться в стороне.
— Адель... — тихо, с надрывом произнесла Вика, всматриваясь в бледное лицо девушки. — Ты почему не на парах? Телефон выключен... Девчонки тебя потеряли. Что происходит?
Адель не ответила. Она лишь слабо качнулась назад, позволяя Вики войти, и опустила голову, пряча глаза. Роль велась безупречно. На тумбочке в прихожей, как бы случайно, тускло загорался экран оставленного телефона. На нем одно за другим всплывали новые уведомления от контакта «Мама» — те самые, выверенные, полные фальшивой, но такой пронзительной боли тексты: «Адель, ответь мне! Ты приняла лекарства? Пожалуйста, не закрывайся, Марк Абрамович сказал, что это опасная фаза...»
Вика скользнула взглядом по экрану, и Адель отчетливо услышала, как у неё перехватило дыхание. В этот момент адвокатская броня Вики окончательно дала трещину. Она сделала шаг вперед и крепко, до дрожи, прижала Адель к себе. Капкан захлопнулся.
План сработал идеально, но у него оказалась обратная, удушающая сторона. Жить в режиме постоянного театра было невыносимо. Чтобы поддерживать иллюзию «хрупкого баланса» и заставлять Вику верить в бесконечные фазы, Адель приходилось тратить колоссальное количество сил. Каждая её обычная вспышка раздражения теперь должна была выглядеть как медицинский симптом, каждое плохое настроение — как депрессивный эпизод.
Она устала играть. Ей хотелось просто быть собой рядом с Викой, которая теперь полностью перевезла свои вещи к ней и окружила её тотальной, удушающей заботой.
Единственным выходом сократить это актерство стали бесконечные сеансы у Марка Абрамовича. Адель начала записываться к нему чуть ли не каждую неделю, тратя огромные суммы из семейного бюджета. В кабинете психиатра, за закрытой дверью, она могла наконец-то выдохнуть, сбросить маску «больного ангела» и злобно курить у окна, пока старик заполнял очередные липовые бланки для её медицинской карты. Кабинет стал её легальным убежищем от собственной лжи.
Но Вика, погрузившаяся в изучение гражданского процесса, начала проявлять профессиональную хватку. Её забота становилась слишком структурной. Она начала расспрашивать про побочные эффекты вымышленных таблеток, следить за графиком и пытаться анализировать состояние Адель с точки зрения логики.
Тогда Адель поняла: нужно повышать ставки. Ложь требовала абсолютного, финального подкрепления.
— Вик, — как-то вечером, лениво перебирая шерсть спящего на полу Компота, тихо произнесла Адель. — Марк Абрамович сказал, что на следующий сеанс я должна прийти не одна. Он хочет поговорить с человеком, который живет со мной. Посмотреть, как меняется мое поведение со стороны. Пойдешь со мной?
Вика, сидевшая за ноутбуком с конспектами, подняла голову. В её глазах отразилась смесь готовности и легкого страха, но она кивнула без секундного колебания:
— Конечно. О чем речь, Адель. Если это нужно для твоего лечения — я буду там.
С тех пор совместные визиты в клинику стали их регулярным ритуалом. Адель мастерски срежиссировала эти приемы. Она приводила Вику в кабинет, сажала рядом с собой на кожаный диван и позволяла Марку Абрамовичу разыгрывать перед её девушкой грандиозный медицинский спектакль.
Психиатр с умным, авторитетным видом задавал Вики вопросы об «эмоциональных качелях» Адель, качал седой головой, листал толстую фальшивую папку с диагнозом и мягко объяснял, как именно Вика должна вести себя во время её «кризисов».
Вика сидела рядом, мертвой хваткой сжимая ладонь Адель, внимательно слушала каждое слово профессора и послушно делала пометки в своем блокноте. Она верила безоговорочно. Авторитет известного доктора, безупречные медицинские термины и папка в сейфе стали для нее высшей истиной. Каждое сомнение, которое могло возникнуть в её прагматичной голове, разбивалось о разыгранные в этом кабинете мизансцены.
Адель сидела рядом в своей светлой кепке, слегка опустив плечи и глядя в пол с идеально отрепетированным выражением покорности и легкого стыда. А внутри неё ликовала холодная, торжествующая пустота. Вика была привязана к ней намертво. Теперь, под присмотром купленного врача, она добровольно несла этот крест, даже не догадываясь, что вся её жизнь и её любовь стали заложниками одной гениальной студенческой мистификации.
*
Дверь кабинета Марка Абрамовича закрылась позади Адель с едва слышным, но таким знакомым щелчком. Она сделала глубокий вдох, мгновенно меняя осанку, опустила плечи и придала лицу выражение легкой, изнуренной усталости.
Вика тут же поднялась с кожаного дивана в приемной, отставляя в сторону недопитый стаканчик с кофе. В её глазах, как и всегда, мгновенно включился привычный режим «МЧС» и тотального контроля. Она сделала шаг навстречу, внимательно вглядываясь в бледное лицо Адель под козырьком светлой кепки.
— Ну как? — тихо спросила Вика, осторожно забирая у нее рюкзак. — О чем вы так долго говорили? Ты в порядке?
— В порядке, Вик, — Адель слабо улыбнулась, позволяя переплести свои пальцы с её ладонью. — Пойдем на улицу, здесь слишком душно.
Они молча вышли из клиники в прохладный августовский вечер Питера. Город обдавал свежестью, шумел вечерними машинами и неоновыми вывесками. Они шли по тротуару в сторону парковки, Кекс бодро семенил рядом на поводке. Напряжение, казалось, висело в воздухе плотным облаком, и Адель поняла, что пришло время делать следующий, ключевой ход в этой затянувшейся партии.
— Марк Абрамович сказал, что терапия дает поразительные результаты, — негромко, но уверенно начала Адель, глядя прямо перед собой на дорогу. — Мы подняли все карты за полтора года... И, Вик, он считает, что у меня наступила полная, стабильная ремиссия. Штормы утихли. Мой мозг наконец-то пришел в абсолютную норму, и больше никаких фаз не предвидится. Я здорова.
Вика резко замерла прямо посреди тротуара. Она повернулась к Адель, и на её лице отразилась целая буря эмоций: облегчение, глухая, копившаяся месяцами усталость и какая-то новая, странная решимость. Она долго смотрела на третьекурсницу, словно заново переваривая всё то, через что им пришлось пройти со времен того жуткого февраля.
— Ремиссия... — тихо повторила Вика, и её плечи, которые она вечно держала напряженными, защищая Адель от всего мира, вдруг заметно опустились. Она глубоко вздохнула питерский воздух и отпустила её татуированную руку. — Это... это лучшая новость, Адель. Правда. Я так рада, что всё это было не зря.
Вика помолчала, переводя взгляд на зажигающиеся фонари, а затем снова посмотрела на Адель — теперь её взгляд был абсолютно чистым, прагматичным и спокойным, как у настоящего адвоката, принимающего взвешенное решение.
— Знаешь, раз всё наконец-то позади... Раз ты в полной безопасности и контролируешь себя, я думаю, нам стоит сделать перерыв. Давай разъедемся на какое-то время, Адель. Нам нужно просто отдохнуть друг от друга. Этот год выжал нас обеих до капли. Мне нужно побыть наедине со своими мыслями, а тебе — закрепить этот результат без моего вечного, удушающего контроля.
Адель замерла, уставившись на Вику.
Внутри неё в эту секунду не вспыхнуло ни капли злости, ни паники, ни желания закатить привычную истерику. Напротив. Огромный, тяжелый камень, который она сама добровольно взвалила на свои плечи полгода года назад, конструируя эту колоссальную ложь с поддельными справками, таблетками в унитазе и фальшивыми сообщениями от матери, вдруг с грохотом рухнул.
Она разъезжается со мной не потому, что разлюбила. Она уходит, потому что её миссия спасателя официально завершена.
Адель опустила голову, пряча глаза под козырьком кепки, и мысленно, всем телом выдохнула с таким запредельным облегчением, какого не чувствовала очень давно. Театр окончен. Больше не нужно каждую секунду следить за своим мимикой, придумывать симптомы, разыгрывать драму перед Марком Абрамовичем и судорожно прятать телефон. Вика дарила ей свободу, даже не подозревая, что сама только что вышла из искусно расставленного капкана.
— Хорошо, Вик, — тихо, но абсолютно спокойно ответила Адель, поднимая на нее глаза. — Если ты чувствуешь, что так будет лучше для нас обеих... Давай разъедемся.
Дорога до дома прошла в оглушительной, почти осязаемой тишине. Окна в салоне такси были слегка приоткрыты, и душный августовский воздух Питера то толкал, то отпускал занавески на заднем стекле. Вика сидела, отвернувшись к окну, и молча смотрела на пробегающие мимо неоновые вывески. Адель лениво подперла голову рукой, наблюдая за тем, как Кекс на коврике у её ног шумно вздыхал, убаюканный мерным движением машины.
Когда такси затормозило у подъезда, домашний уют встретил их привычным теплом. Из комнаты навстречу вальяжно вышел Компот, вопросительно изогнув рыжий хвост, но Вика даже не задерживала на нем взгляд. Её решения всегда были четкими, как пункты нормативного акта.
Вика прошла в спальню и достала из шкафа большой черный чемодан.
Адель осталась стоять в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку и засунув руки в карманы. Она молча наблюдала, как Вика методично, вещь за вещью, складывает свою одежду, учебники по второму курсу юрфака и конспекты. В действиях Вики не было злости, надрыва или привычной для их прошлых ссор суеты. Это были сборы человека, который честно выполнил свой долг и теперь уходил на заслуженный покой.
— Я уеду на ту квартиру, на Петроградке, — негромко произнесла Вика, не прерывая своего занятия. — Она всё равно пустовала весь этот год, пока я жила у тебя. Там нужно немного прибраться, так что скучать не придется.
— Хорошо, — так же тихо ответила Адель.
Внутри у неё всё еще вибрировал тот самый мысленный выдох. Ей не нужно было бежать за Викой, перегораживать собой дверь, падать на колени или судорожно придумывать новые симптомы, чтобы удержать её. Ложь, которая полгода года выжигала её изнутри, наконец-то перестала требовать подзарядки.
Вика застегнула молнию на чемодане, подняла его и подошла к Адель. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Вика протянула руку и мягко, напоследок коснулась козырька её светлой кепки, а затем скользнула ладонью по щеке.
— Пообещай мне, что будешь следить за собой, — тихо, но с глубокой, искренней нежностью попросила Вика. — Никаких пропущенных приемов у Марка Абрамовича. Если что-то пойдет не так... ты знаешь мой номер. Я не исчезаю из твоей жизни, Адель. Я просто даю нам воздух.
— Обещаю, Вик. Всё будет нормально. Теперь точно, — искренне ответила Адель, и в её глазах впервые за долгое время не было фальши.
Щелчок входной двери подвел финальную черту под этой главой. Вика ушла.
Адель медленно прошла в глубь потяжелевшей квартиры. Компот тут же запрыгнул на опустевшую кровать, а Кекс улегся у её ног, преданно заглядывая в глаза. Адель подошла к окну, сорвала с головы кепку и отбросила её на подоконник. Театр закрылся, декорации были убраны. Впереди были три недели свободного, честного августа, пустая квартира и абсолютная, чистая тишина, в которой ей больше не нужно было играть чужую роль.
Адель стояла у окна, тупо глядя на пустеющий питерский двор, по которому Вика уходила в сторону метро с тяжелым чемоданом. В ушах всё ещё звенел тихий щелчок входной двери.
Вдруг посреди этой звенящей, долгожданной тишины Адель накрыло совсем другое чувство. Облегчение от ухода Вики мгновенно испарилось, уступив место резкой, отрезвляющей пощечине реальности. Она посмотрела на зеркало в прихожей, на свою светлую кепку, брошенную на подоконник, и внутри неё что-то с треском переломилось.
Она слишком заигралась.
Полгода. Целых полгода она жила не своей жизнью, сожрав сама себя изнутри ради этой колоссальной мистификации. Она настолько увязла в бесконечных фазах, липовых справках, симуляциях и визитах к Марку Абрамовичу, что полностью потеряла собственную идентичность. Адель вспомнила, кем она была до этого безумного февраля — уверенная в себе, дерзкая второкурсница юрфака, местная звезда, от одного взгляда которой у преподавателей перехватывало дыхание. И главное — она напрочь забросила модельное. Свою страсть, контракты, показы, съемки — всё то, где она блистала, доминировала и чувствовала себя живой. Она добровольно заперла себя в образе больного, несчастного подростка, покрываясь пылью вместе со своими амбициями.
— Какая же я дура, — вслух произнесла Адель, и её голос прозвучал жестко, по-прежнему уверенно.
Хватит. Театр закрылся, и пора возвращать свою настоящую жизнь.
Не теряя ни единой минуты, Адель стремительно подошла к тумбочке, схватила телефон и отыскала в контактах номер своего модельного агента, который она не набирала эти долгие шесть месяцев. Сердце забилось чаще, но уже не от страха, а от дикого, голодного предвкушения камбэка.
Раздались гудки. Один, два, три... На том конце наконец ответили, и заспанный, но удивленный голос агента произнес:
— Адель? Ты ли это? Мы думали, ты совсем пропала со своими «семейными обстоятельствами».
Адель поправила волосы, резко выпрямила спину и улыбнулась своей старой, хищной и уверенной улыбкой. Настоящая Адель вернулась.
— Привет, — её ледяной, бархатный голос прозвучал так, будто она никогда и не уходила. — Забудь про обстоятельства. Я возвращаюсь. Снимай меня с паузы, поднимай все отложенные контракты и забивай график. Очень скоро все эти каноничные питерские агентства вспомнят, кто такая Адель. Выезжаю на кастинг хоть завтра.
Сбросив вызов, она швырнула телефон на кровать. Компот удивленно приподнял рыжую голову, а Кекс вильнул хвостом, чувствуя, как изменилась энергетика в комнате. Адель подошла к шкафу, решительно распахивая дверцы. Больше никаких серых худи, опущенных плеч и отрепетированных слез. Впереди были три недели августа, и Питер еще содрогнется от её возвращения на подиум. Настоящая игра только начиналась.