Именно такой
Тёплый вечер опустился на морское побережье, словно лёгкая шёлковая вуаль, сотканная из золотистых лучей заходящего солнца и прозрачного, чуть солоноватого воздуха. Небо, ещё недавно ярко‑голубое, теперь переливалось всеми оттенками алого, персикового и лилового — будто художник щедро разлил по небесному холсту драгоценные краски.
Солнце, огромный огненный шар, медленно клонилось к горизонту, касаясь водной глади своим раскалённым краем. Море, покорное и ласковое в этот час, дышало ровно и спокойно. Волны, едва заметные, с тихим шёпотом накатывали на берег, облизывая песок, словно стараясь оставить на нём последнее тёплое прикосновение дня.
Воздух был напоён ароматами: солью, йодом, свежестью водорослей и едва уловимыми нотами прибрежных трав. Лёгкий ветерок,игривый и нежный, шевелил волосы, нашептывал что‑то успокаивающее и уносил вдаль обрывки далёких голосов и смеха.
Песок под ногами ещё хранил дневное тепло — он мягко обволакивал ступни, даря ощущение уюта и покоя. Вдоль кромки воды бродили чайки, то застывая в задумчивости, то делая резкие шаги в сторону отступающей волны. Где‑то вдали, на фоне алого неба, чернел силуэт рыбацкой лодки, покачивающейся на лёгких волнах.
По мере того как солнце всё глубже погружалась в море, краски становились глубже и таинственнее. Небо темнело, проступали первые звёзды — робкие, мерцающие, словно зажжённые кем‑то высоко над горизонтом свечи. На набережной загорелись огни, доносились приглушённые звуки музыки, но здесь, у самой воды, царила особая тишина — та, что наполнена шумом волн, дыханием ветра и бесконечной гармонией вечера.
Время словно остановилось. Оставались только море, небо, тёплый песок под ногами и ощущение, будто весь мир на мгновение замер, любуясь собственной красотой.
На песчаном берегу, чуть выше линии прилива, сидели Вика и Адель, плечом к плечу. Море перед ними дышало размеренно и спокойно — бирюзовые волны мягко накатывали на песок и отступали, оставляя кружевную пену. Адель, уставшая или задумчивая, без слов опустила голову девушке на плечо — та лишь чуть улыбнулась и чуть подвинулась, чтобы было удобнее. Волны шептали что‑то своё, ветер играл их волосами, а в этом простом жесте — в тепле чужого плеча, в тишине без лишних слов — было больше понимания, чем в любых длинных разговорах.
Вика смотрела вперед, туда, где небо сходилось с водой в нежно-розовой дымке, и чувствовала, как внутри переплетаются два абсолютно противоположных чувства.
Она смотрела на профиль Адель и прекрасно, до мельчайших деталей знала, что будет дальше. Этот романтичный флёр смоет первым же будничным утром. Уже завтра Адель начнет ей надоедать. Снова проявится эта её привычная, порой невыносимая бытовая капризность. Адель будет «недоедать» — ковыряться вилкой в тарелке, жаловаться, что всё не то и всё не так, картинно вздыхать над чашкой остывшего кофе. А потом, когда покажется, что буря миновала, Вика обязательно застанет её за самым близким и раздражающим ритуалом: Адель будет хныкать втихаря, забившись в угол или спрятавшись в ванной, делая вид, что просто устала.
Всё это Вика знала наперед, как затертую до дыр книгу. И это знание вызывало у нее легкую, предсказуемую усталость еще до того, как всё началось.
Но в то же самое мгновение, чувствуя живое тепло на своем плече, Вика ощущала и другую, гораздо более глубокую правду. Между ними была связь — странная, кривая, сотканная из сотен общих воспоминаний, глупых шуток и понятных только им двоим взглядов. Эта нить была настолько прочной, что мысль о её разрыве отзывалась внутри глухой, пугающей пустотой.
Да, Адель будет бесить. Да, с ней будет сложно, душно и периодически захочется сбежать на край света. Но мысль о том, чтобы прекратить это, оборвать их глупую и мучительную связь, казалась Вике не просто невозможной, а противоестественной. И самое главное — она отчетливо понимала, что никогда, ни при каких обстоятельствах не сможет отдать Адель кому-то другому. Позволить кому-то чужому успокаивать её, терпеть эти капризы, заглядывать в заплаканные глаза и забирать себе это хрупкое, невыносимое создание? Нет. Адель могла сколько угодно мотать ей нервы, но она была её человеком.
Вспышка собственничества и глухой, накопившейся усталости вдруг соединились в одно короткое, импульсивное решение. Ощущение, что Адель принадлежит только ей, перевесило всё остальное — если не вместе, то никак.
Вика медленно, стараясь не спугнуть это хрупкое затишье, опустила руку в карман. Пальцы нащупали холодную, колкую железяку. Шум прибоя по-прежнему накатывал на берег, скрывая лишние звуки.
Она резко вытащила руку и с силой тыкнула острием Адель прямо в голову. Всё произошло слишком быстро. Адель, доверяя этому плечу, даже не успела ничего сообразить — её тело мгновенно обмякло, и она тяжело упала на прохладный песок у ног Вики, так и не поняв, что её привычный мир только что оборвался.
Вика медленно опустилась на песок, ложась рядом с неподвижным телом Адель. Шум прибоя всё так же мерно накатывал на берег, но теперь он казался оглушительным в этой внезапной, мертвой тишине. Навалилась тяжелая, глухая грусть — от осознания того, что Адель, еще минуту назад дышавшая ей в плечо, теперь превратилась в безжизненный муляж.
Но сквозь эту тоску прорастало странное, умиротворяющее понимание. Вика знала, что Адель останется в её памяти именно такой — навсегда застывшей в этом моменте. Спокойной, как вечернее море, и полностью тонущей в самой Вике, растворившейся в ней без остатка. Именно за эту абсолютную, беззащитную преданность Вика её и любила.
Адель теперь была там, на том свете, а Вика оставалась на этом. Их разделила черта, которую нельзя повернуть вспять, но эта пугающая дистанция парадоксальным образом сделала их связь вечной. Теперь Адель была спокойной, как затихающий ветер, недосягаемой для чужих глаз и застрахованной от будущих ссор. И именно за это — за то, что она навсегда принадлежит только ей в этой идеальной, звенящей тишине — Вика продолжала её любить.
Они лежали так совсем недолго — полчаса, час от силы, пока последние закатные краски окончательно не утонули в потемневшей воде. На берегу стало свежо. Вика почувствовала, как по коже пробежал озноб, и этот заставивший её вздрогнуть холод вернул в реальность. Пора было заканчивать.
Она поднялась, встряхнула тяжелое плед-покрывало и аккуратно, почти заботливо завернула в него Адель. Оставила её там, на песке — подумать. На всю оставшуюся вечность.
Ветер с юга постепенно усиливался, поднимая на берег резкие, соленые брызги. Было очевидно, что где-то через час Адель пойдет «поплавать». Море во время прибоя чересчур опасно, волны жадно слизывали всё, до чего могли дотянуться, и тяжелый сверток на берегу не станет исключением. Вода заберет её, утягивая в глубину, и спрячет концы этой истории лучше любого тайника.
А Вика просто развернулась и пошла к дому.
Вернувшись в их пустую, тихую комнату, она даже не стала зажигать верхний свет. Вика забралась под одеяло, ложась в их кровать, которая теперь принадлежала ей одной. Достала старый «геймбой», щелкнула тумблером включения, и лицо осветилось тусклым неоновым светом экрана. Под знакомый пиксельный мотив она погрузилась в игру, начиная открывать новые миры Марио — яркие, простые, послушные, где каждую ошибку можно исправить простым перезапуском уровня.
Резкий, пронзительный вой сирен разрезал предрассветный туман и выдернул Вику из глубокого сна. Она открыла глаза, на мгновение дезориентированная, но пиксельный экран «геймбоя», оставшийся лежать на подушке, тут же вернул всё на свои места. На часах было утро. К этому времени Адель гарантированно пошла ко дну — южный ветер и ночной прибой безупречно выполнили свою часть сделки.
Когда в дверь постучали, Вике пришлось погрустить перед милицией. На это ушла ровно одна минута. На самом деле, притворяться особо и не требовалось: внутри действительно ворочалась тяжелая, глухая тоска, поэтому изобразить сокрушенную потерей подругу было совсем не трудно.
Позже всё переместилось на берег. Солнце уже поднялось, заливая пляж ярким, неуместно жизнерадостным светом. Спасатели сработали быстро — со дна люди вскоре извлекли молодое, бледное тело Адель.
В этот момент Вика включила актрису на полную мощность. Она закричала — громко, надрывно, точь-в-точь как в драматичных голливудских фильмах: «Нет!». Закрыв лицо руками, она аккуратно выдавила ровно шесть слезинок из-под подрагивающих век, позволив им покатиться по щекам.
Милиционеры и спасатели сочувственно окружили её, пытаясь утешить. Вика подняла на них полные фальшивой решимости глаза и тихо, но отчетливо произнесла:
— Переживу, обязательно... Я же сильная!
Оставив за спиной суету, носилки и оцепивших берег людей, Вика медленно повернулась и вместе со спасателями покинула этот залитый солнцем пляж, навсегда оставляя Адель в морской глубине.
Вместо того чтобы сокрушаться на глазах у всех, Вика выбрала свой способ окончательно заглушить реальность. Скоро они все вместе — она и эти самые спасатели, которые только что вытащили тело из воды, — закрылись в их опустевшей хижине, отгородившись от суеты внешнего мира.
На деревянном столе быстро выросли белые дорожки. Вика привычным движением наклонилась, вымазав нос порошком, и щедро, не обделив никого из присутствующих, подвинула остальное парням. По комнате разлилось фальшивое, ускоренное тепло, зрачки расширились, а голоса спасателей стали казаться далекими и смазанными. Пока они, шумно вдыхая стимулятор, строили догадки, хмурили лбы и пытались сообразить, кто же всё-таки похоронил Адель в этой штормящей воде, Вика просто сидела в углу и молча радовалась. Её затопило дикое, ни с чем не сравнимое торжество: она сделала это. Она не убила их любовь. Она уберегла её от грязи, от быта, от неизбежного финала.
Для всего остального мира Адель была мертва, но для Вики она обрела истинное бессмертие. Адель останется в её памяти именно такой — идеальной, застывшей, спокойной, как вечернее море, и вечно тонущей в ней, как в море. За эту абсолютную, покорную тишину Вика её и любит.
Внутри Вики, подгоняемая порошком, на повторе крутилась одна и та же спасительная мысль. Адель останется в её памяти именно такой: спокойной, как южный ветер. Адель теперь на том свете, Вика — на этом, их связь запечатана навсегда, и никто больше не сможет её испортить. Именно за это, за эту вечную, неподвижную преданность, Вика её и любит.
Утреннее солнце следующего дня должно было увести Вику прочь от этого берега, но сегодня, в последние часы, ноги сами привели её обратно. Туда, на место преступления.
Но преступна ли она? В её собственной, искаженной наркотическим угаром и безумной привязанностью логике — нет. Она не видела в этом злодеяния. Вика лишь совершила обмен: отдала их короткую, обреченную на бытовое увядание жизнь и такую же короткую любовь взамен на что-то колоссальное. На одну огромную, вечную любовь — бесконечную, как это вонючее, пахнущее водорослями море. Даже больше, чем это море.
И теперь, стоя на самом краю, Вика всматривается в потемневшую воду. Ей кажется, что оттуда, из глубины, на неё всё еще смотрят эти карие глаза. Глубокие, гипнотизирующие глаза Адель. Они не винят — они зовут её за собой.
И Вика, поддавшись этому зову, делает последний шаг. Она ныряет в тяжелые, бьющиеся о берег волны, которые кажутся ей воротами в рай.
Вода принимает её грубо. Уминаясь на дно, задыхаясь и умирая от грязной, соленой воды, стремительно заполняющей легкие, Вика чувствует странное, финальное облегчение. Вместе с кислородом из неё уходят все проблемы — эта вечная, застрявшая в мыслях «медуза из мозга», которая так долго жгла и не давала покоя, наконец-то растворяется.
Теряя сознание, Вика упирается ногами в жидкий, уходящий из-под пальцев песок. Круг замкнулся. Море, забравшее Адель, забрало и её, навечно уравняв их на том свете.
*
Резкий, судорожный вздох выдернул Вику из темноты. Сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь глухими ударами в ушах, а в легких, казалось, все еще стоял солоноватый, удушливый вкус морской воды. Вика резко села на кровати, тяжело дыша и озираясь по сторонам в полумраке комнаты.
Никаких сирен. Никакого вонючего прибоя, спасателей и белого порошка.
Рядом, едва слышно посапывая, лежала Адель. Живая. Она спала, уткнувшись носом в подушку и смешно поджав под себя одеяло. В утренних сумерках её карие глаза были скрыты плотно сомкнутыми веками, а на бледной щеке отпечаталась складка от простыни. Никакого жидкого песка и вечной тишины — обычный, сонный, немного помятый человек.
Вику затрясло от нахлынувшего облегчения, смешанного с остаточным ужасом. Это был всего лишь кошмар. Чудовищный, реалистичный бред, рожденный её собственной потаенной усталостью и страхом потерять контроль. «Медуза в мозге» никуда не делась, но Адель была здесь.
Она медленно протянула дрожащую руку и осторожно, едва касаясь, провела пальцами по пушистым волосам Адель, проверяя, настоящая ли. Адель что-то недовольно пробормотала во сне и перевернулась на другой бок, еще сильнее завернувшись в кокон из одеяла.
Вика тихо опустилась обратно на подушку, глядя в потолок. Уже через пару часов Адель проснется, начнет хныкать, капризничать из-за невкусного завтрака и гарантированно надоедать ей своими мелкими обидами. Всё будет именно так, как Вика и думала до этого сна. Но теперь, слушая её ровное дыхание рядом, Вика понимала: пусть лучше Адель мотает ей нервы каждый божий день, чем эта пугающая, идеальная вечность на дне моря.
До самого рассвета Вика так и не смогла сомкнуть глаз. Она лежала неподвижно, боясь потревожить тишину, и просто слушала, как за окном постепенно бледнеет небо, а ночные тени превращаются в обычные контуры мебели. Ужас из сна медленно отступал, оставляя после себя странную, звенящую пустоту и непреодолимое желание просто дождаться утра.
Через какое-то время Адель зашевелилась. Она сладко, с коротким стоном потянулась, запутавшись ногами в простынях, и наконец открыла свои глубокие карие глаза. Едва смахнув остатки сна, она сразу же повернулась к Вике.
Адель вдруг мягко придвинулась ближе. Она обняла Вику — тепло, крепко, всем телом, словно искала защиту от своих собственных ночных снов, — и начала сонно, но нежно целовать её в щеку, в подбородок, в уголок губ. От неё пахло домашним уютом, сонной теплотой и чем-то исключительно их собственным.
Вика замерла, чувствуя, как эти живые, осязаемые прикосновения окончательно смывают остатки кошмара о ледяной морской глубине. Песок, грязная вода и колкая железяка рассыпались в прах перед этим простым утренним моментом.
Яркое сочинское солнце пробивалось сквозь шторы, окончательно стирая остатки тяжелой ночи. В номере пахло морем из приоткрытого балкона, прохладой от кондиционера и утренним кофе. Кекс, сладко потянувшись на своей роскошной лежанке, всем своим видом показал, что ни на какой завтрак он не собирается — вчерашний заплыв забрал все силы маленького пса, так что его оставили отдыхать в номере.
Они оделись быстро и по-летнему. Адель выбрала легкие, свободные штаны из парашютного шелка темного цвета и простую черную футболку, которая мягко облегала фигуру, открывая изящную вязь татуировок на руках. Вика накинула свою любимую тонкую белую рубашку и шорты, выглядя как всегда собранной и стильной.
Когда они спустились в ресторан, Адель зажмурилась от обилия света. Шведский стол в пяти звездах оправдывал все ожидания: Горы колотого льда с шампанским (которое Виолетта, кажется, приметила бы первой); Экзотические фрукты, сочащиеся сладким соком; Свежайшая выпечка, аромат которой заполнял весь зал.
Но самое главное — огромная открытая терраса, буквально нависающая над бирюзовым морем, где их уже ждала вся банда.
Девчонки оккупировали самый большой стол у самого бортика террасы. Виолетта, Саша и Кира выглядели как карикатура на «тяжелое утро в раю»: все трое сидели в огромных солнцезащитных очках и судорожно цеплялись за чашки с двойным эспрессо.
— О, выжившие! — хриплым голосом поприветствовала их Кира, чуть сдвинув очки на кончик носа. — Скажите, что вы спали. Потому что в нашем номере Вилка и Саша полночи дрались за подушку-эффект-памяти. Я думала, я их обеих в море выброшу.
— Ничего я не дралась, она первая начала! — вяло огрызнулась Виолетта, пытаясь поймать вилкой кусочек ананаса.
Адель рассмеялась, усаживаясь на свободный стул, и тут же перевела взгляд на Лизу и Кристину. В отличие от троицы «пострадавших», эти две сидели на удивление тихо. На них не было очков, но между ними явно что-то изменилось. Кристина лениво ковыряла омлет, а Лиза молча, без единого слова, пододвинула к ней стакан с свежевыжатым апельсиновым соком. Кристина подняла глаза, их взгляды пересеклись на секунду, и Кристина едва заметно, почти интимно улыбнулась, принимая сок.
Адель, которая знала Кристину как ходячий генератор колкостей, внутренне ахнула. Она быстро пихнула Вику локтем под столом и заговорщически подмигнула ей, кивая в сторону девчонок. Вика проследила за её взглядом, понимающе вскинула бровь и едва заметно усмехнулась. Наблюдательность Адель её всегда восхищала.
Пока за столом разгорался новый спор о том, во сколько лучше идти на пляж, чтобы не сгореть, Вика незаметно взяла заботу об Адель в свои руки. Она поднялась и через пару минут вернулась к столу с идеальной тарелкой для Адель: там были хрустящий круассан, немного нежного сыра, спелая клубника и чашка капучино с плотной, безупречной пенкой.
— Ешь, — тихо сказала Вика, садясь рядом и накрывая ладонью колено Адель под столом. Её пальцы мягко поглаживали кожу, даря то самое осязаемое чувство реальности и безопасности. — Нам сегодня нужны силы. Помнишь? Мы обещали найти швею для твоего платья.
Адель посмотрела на Вику — на её четкий профиль, на то, как солнце играет в её темных волосах, на эту спокойную, уверенную улыбку. С террасы лился звонкий смех Виолетты, море внизу ласково шумело, разбиваясь о волнорезы, а впереди у них был целый бесконечный день, который обещал быть идеальным.
После завтрака девчонки вернулись в номера буквально на десять минут, чтобы переобуться и взять солнцезащитные очки, и уже вскоре вся компания шумно вывалилась из прохладного холла отеля на раскаленную набережную.
Сочи встретил их плотным, тягучим зноем, запахом сладкой сахарной ваты, жареных орехов и соленого прибоя. Набережная бурлила жизнью: мимо проносились дети на самокатах, экскурсоводы зазывали на морские прогулки, а крики чаек тонули в шуме накатывающих на гальку волн.
Адель шла в самом центре их маленькой толпы. Странно, но город, который еще вчера казался ей чужим и слишком шумным, сегодня принял её как родную. Солнце мягко припекало плечи сквозь черную обтягивающую футболку, а легкий морской бриз приятно холодил ноги в свободных шелковых штанах. Адель ловила себя на мысли, что ей действительно хорошо. Впервые за долгое время тревожные мысли, которые обычно роились в голове плотным роем, затихли, уступив место какому-то детскому, чистому восторгу.
— Смотрите, какая кофейня! — Виолетта восторженно ткнула пальцем в сторону небольшого деревянного павильона, утопающего в зелени пальм. — Нам срочно нужен холодный бамбл. Я сейчас просто растаю на этом асфальте.
— Вилка, ты ела двадцать минут назад, — рассмеялась Саша, но всё же свернула вслед за ней к деревянной стойке.
Адель обернулась к Лизе и Кристине, которые о чем-то тихо переговаривались, отставая от остальных. Кристина, заметив взгляд Адель, задорно подмигнула ей и тут же громко обратилась к Кире:
— Кир, если Виолетта купит еще и этот десерт, мы до порта дойдем только к ужину. Тормози её!
Набережную огласил звонкий, искренний смех всей компании. Адель смеялась вместе со всеми, чувствуя себя абсолютно живой, свободной и... счастливой. Без всяких условий. Она повернулась к Вике, чтобы поделиться этой мимолетной радостью, но натолкнулась на взгляд, который мгновенно сбил её с толку.
Вика не смеялась. Она шла чуть сбоку от Адель, и её лицо было непривычно серьезным, почти напряженным. Каждые несколько минут её глаза сканировали фигуру Адель: она смотрела то на её бледную шею под палящим солнцем, то на то, как Адель наступает на неровную плитку.
Когда Адель подошла ближе к стойке кофейни, Вика резко оказалась рядом, мягко, но настойчиво перехватив её за локоть и уводя в тень от широкого пляжного зонта.
— Адель, надень кепку. Солнце слишком активное, ты сгоришь за полчаса, — не терпящим возражений тоном произнесла Вика. В её низком голосе послышались те самые стальные, приказные нотки, которые обычно прорезались у неё на работе.
— Вик, да всё нормально, мне не жарко, — удивленно улыбнулась Адель, пытаясь высвободить руку. — Тут же тень от деревьев.
— Нет, не нормально, — Вика нахмурилась, и между её бровей залегла глубокая складка. Она сама достала из сумки Адель светлую кепку и аккуратно, но плотно натянула её ей на голову, чуть поправив темные волосы. — У тебя кожа бледная, ты моментально перегреешься. И вообще, почему ты так мало выпила воды за завтраком? Держи.
Она протянула Адель пластиковую бутылку, которую, судя по всему, купила еще в лобби.
Адель растерянно приняла воду, чувствуя, как утренняя легкость внутри начинает едва заметно трещать. Она оглянулась на девчонок — те вовсю обсуждали виды кофе, не обращая на них внимания. Только Кира мазнула по ним коротким, понимающим взглядом и снова отвернулась.
Они пошли дальше в сторону Морского вокзала. Адель честно старалась поддерживать общий веселый настрой, шутила с Сашей и расспрашивала Лизу про местную архитектуру. Её тревога отступила, ей хотелось дышать этим городом, дурачиться и чувствовать себя наравне со всеми. Независимой. Сильной.
Но Вика словно сознательно не давала ей этого сделать. Стоило Адель чуть оступиться на скользком парапете, как Вика мгновенно оказывалась рядом, железной хваткой фиксируя её за талию: «Я же просила смотреть под ноги. Куда ты летишь?». Когда Кристина позвала Адель сделать совместное селфи у огромных пальм, Вика резко перебила её: «Адель, тебе лучше посидеть на скамейке в тени, ты бледная. Саша, принеси ей салфетки».
— Вик, ну перестань, со мной всё хорошо! Я отлично себя чувствую! — уже с легким раздражением выдохнула Адель, когда Вика в очередной раз попыталась поправить воротник её футболки, проверяя, не вспотела ли она.
Вика остановилась посреди платановой аллеи. Её взгляд, обычно такой теплый и надежный, сейчас казался колючим и встревоженным. Она посмотрела на Адель так, словно та была хрустальной вазой, которая вот-вот разобьется о сочинский асфальт, если её не придерживать каждую секунду.
— Я просто забочусь о тебе, — сухо ответила Вика, сжимая челюсти. — Ты не умеешь за собой следить.
Адель почувствовала, как внутри, прямо под обтягивающей футболкой, начинает закипать глухая, горячая обида. Ей не нужна была нянька. Ей нужна была её Вика — та, с которой можно было разделять это солнце на равных, а не чувствовать себя вечно больной, сломанной девочкой, которую взяли в отпуск исключительно ради того, чтобы спасать.
— Давай ты не будешь решать за меня, что я умею, а что нет! — Адель резко отстранилась, сдергивая с головы кепку. Тонкая ткань шелковых штанов всколыхнулась от её резкого движения, а пальцы, покрытые чернильной вязью, сжались на пластиковой бутылке с водой.
Девчонки, шедшие чуть впереди, замолчали как по команде. Саша, собиравшаяся сделать глоток своего бамбл-кофе, так и замерла с трубочкой у губ. Кира молча схватила Виолетту за плечо, останавливая её на полуслове. Кристина и Лиза синхронно отступили к парапету, понимая, что они только что пересекли невидимую черту, за которой чужая личная жизнь превращается в зону боевых действий.
— Адель, на нас люди смотрят, — тихо, но с явным предупреждением в голосе произнесла Вика. Её спина под белой рубашкой выпрямилась, превращаясь в безупречную, ледяную стену. Набережная Сочи вокруг них бурлила, кто-то смеялся, мимо катился ребенок на роликах, но в их радиусе двух метров воздух словно превратился в жидкий азот.
— Мне плевать, кто смотрит! — Адель сделала шаг вперед, заглядывая Вике прямо в глаза. В её голосе звенели злые, обжигающие слезы. — Тебе весь день портить мне настроение было нормально? Ты шагу мне ступить не даешь! То не пей, то не ходи, то сядь в тень! Вик, я не твоя подзащитная в суде и не тяжелобольная в палате! Я приехала сюда отдыхать. С тобой. На равных.
— На равных? — Вика опасно прищурилась, и на её шее отчетливо проступила вена. Она сделала шаг вплотную к Адель, переходя на яростный, сдерживаемый шепот, от которого у Саши в трех метрах от них пошли мурашки по коже. — Ты хочешь на равных, Адель? На равных — это когда человек осознает последствия своих действий. А ты еще ночью выла от страха в подушку, а сейчас скачешь по жаре без воды и думаешь, что ты железная! Да если бы я за тобой не ходила, ты бы уже в обмороке лежала!
— Так дай мне упасть! — выкрикнула Адель прямо ей в лицо, окончательно теряя контроль над эмоциями. Обтягивающая футболка казалась удушающе тесной, сердце колотилось где-то в горле. — Дай мне совершить ошибку! Перестань быть моей нянькой! Перестань любить меня только тогда, когда я ломаюсь! Ты ведь просто боишься, да? Боишься, что если я буду счастливой и здоровой сама по себе, то ты мне нахрен не нужна будешь со своей дурацкой опекой?!
Слова ударили Вику наотмашь. Адвокатская маска идеального самоконтроля треснула и осыпалась осколками на раскаленную плитку набережной. Её челюсть сжалась так, что заходили желваки, а взгляд стал настолько темным и диким, что Адель подсознательно захотелось сделать шаг назад, но гордость не позволила.
Несколько секунд они просто тяжело дышали, глядя друг на друга посреди залитого солнцем курортного города.
— Вот, значит, как, — очень тихо, почти беззвучно произнесла Вика. В этом тихом тоне было столько скопившейся обиды и ледяной ярости, что Адель на секунду стало по-настоящему страшно. — Я тебя поняла. Больше не навязываюсь.
Вика резко развернулась на каблуках. Её белая рубашка взметнулась от резкого движения. Она не посмотрела на девочек, не сказала ни слова Саше или Кире — она просто пошла в обратную сторону, раздвигая толпу туристов широким, тяжелым шагом, направляясь прямиком к отелю.
Набережная погрузилась в гробовую тишину. Адель осталась стоять посреди аллеи, сжимая в руке дурацкую кепку, чувствуя, как солнце безжалостно палит её обнаженную шею, а внутри всё стремительно выгорает дотла.
— Ну пиздец... — не выдержала Кристина, нарушая молчание.
Адель упрямо встряхнула головой, прогоняя остатки секундного замешательства, и решительно натянула светлую кепку обратно. Тонкая ткань шёлковых штанов мягко колыхалась от её уверенного шага. Она не собиралась позволять этой мимолётной стычке испортить её идеальный сочинский день. Наоборот, внутри проснулся какой-то азартный, дерзкий протест: она докажет Вике, что умеет быть счастливой, сильной и абсолютно самостоятельной.
— Саш, ну так что там с бамблом? — звонко крикнула Адель, ускоряя шаг и буквально врываясь в центр компании. — Если мы сейчас не возьмём по порции, я лично скормлю Вилке твой десерт!
— Эй! За что сразу Вилка-то?! — тут же возмутилась Виолетта, но её лицо расплылось в довольной улыбке.
Вся компания облегченно зашумела. Напряжение, едва успевшее сгуститься над платановой аллеей, моментально рассеялось, уступив место привычному хаосу и смеху. Девчонки с удовольствием подхватили этот весёлый ритм.
Следующие пару часов превратились для Адель в сплошной поток ярких, сочных южных ощущений. Она полностью растворилась в атмосфере курорта, ловя кайф от каждой мелочи: Освежающий, горьковато-сладкий цитрусовый кофе приятно холодил пальцы через пластиковый стакан. Крик чаек, ритмичный шум прибоя и бесконечные шуточки Кристины и Лизы, которые сегодня шныряли по набережной под ручку, вызывая у всех умиление. Адель вовсю дурачилась, позировала Саше для фотографий на фоне массивных колонн Морского вокзала, подставляя лицо под брызги работающих фонтанов, и её чёрная футболка местами покрылась мелкими каплями.
Она чувствовала себя невероятно живой. Весь её внутренний мир, раньше состоявший из глухих тревожных «коробок», сейчас распахнулся настежь. Она двигалась легко, много смеялась и демонстративно не оглядывалась назад, туда, где за её спиной осталась пустота после ухода Вики. Адель упрямо верила: Вика просто вспылила, остынет в прохладе номера и поймет, что контролировать каждый её шаг — глупо.
Ближе к пяти часам вечера, когда солнце начало медленно клониться к закату, окрашивая сочинское небо в нежно-розовые и золотистые тона, компания наконец потянулась в сторону отеля. Девчонки шли уставшие, нагулявшиеся и бурно обсуждали, в какой рыбный ресторан пойти на ужин.
Адель продолжала улыбаться, отвечать на реплики Киры и даже подгонять Виолетту, но по мере приближения к стеклянным дверям их пятизвёздочного отеля весёлый запал внутри начал стремительно остывать. Адреналиновый откат настиг её прямо в лобби.
Когда они шумно завалились в прохладный, пахнущий дорогим парфюмом холл, девчонки начали прощаться до вечера.
— Всё, я в душ и спать минимум на час, — зевнула Саша, нажимая кнопку лифта. — Адель, вы с Викой во сколько будете готовы?
— Мы... мы спишемся в чате, — натянуто улыбнулась Адель, чувствуя, как внутри неприятно ёкает.
Они разделились по этажам. Шаги Адель по мягкому ковролину длинного коридора становились всё медленнее. Вся её утренняя и дневная независимость, весь этот напускной весёлый бунт сейчас казались какими-то детскими и глупыми. Она подошла к своей двери, достала карту. Рука слегка дрожала.
Пик. Замок тихо открылся. Адель зашла внутрь, готовая увидеть холодный, пустой номер или ледяной взгляд Вики, но то, что ждало её за дверью, заставило её мгновенно забыть обо всём на свете.
В номере царил глухой, удушающий полумрак. Плотные шторы блэкаут были задернуты наглухо, полностью отсекая предзакатное сочинское солнце. Кондиционер беззвучно гнал по комнате ледяной, почти замораживающий воздух, отчего Адель в своих легких шелковых штанах мгновенно пробрало крупной дрожью.
Вика сидела на ковре, тяжело облокотившись на кровать, спиной к двери. Её белая рубашка была измята, плечи опущены, а голова бессильно опущена на ладони. Рядом на полу сидел Кекс — пёс не крутился у ног, как обычно, а преданно положил голову Вике на колено и тихо, жалобно поскуливал, чувствуя состояние хозяйки.
Адель сделала шаг вперед, и в этот момент Вика медленно подняла голову.
Адель едва не вскрикнула. Вся её дневная спесь, весь этот весёлый бунт на набережной испарились в ту же секунду. Лицо Вики было мертвенно-бледным, под глазами залегли глубокие тени, а взгляд... взгляд был абсолютно диким, пустым и подёрнутым пеленой такого жуткого, первобытного ужаса, какого Адель не видела у неё никогда. В нем не осталось ни капли той ледяной ярости, с которой Вика уходила с набережной. Только пепел.
— Вик... — Адель выронила из рук кепку, сделала несколько быстрых шагов и опустилась на колени прямо перед ней, на мягкий ковролин, накрывая своими татуированными ладонями её ледяные, дрожащие пальцы. — Боже, Вик, что с тобой? Тебе плохо?
Вика вздрогнула от её прикосновения, словно от удара током. Она попыталась отнять руки, отвернуться, пряча лицо, но Адель сжала её ладони мертвой хваткой.
— Уходи, Адель, — её голос прозвучал как шелест сухой травы, хриплый и надорванный. — Пожалуйста, уйди к девчонкам. Ты права. Я чудовище. Я контролирую тебя, потому что я больна этим. Если я отпущу поводок... я уничтожу всё, что мне дорого. Я уничтожу тебя.
— О чем ты говоришь? — у Адель внутри всё сжалось от страшного предчувствия. Она подалась вперед, заглядывая в эти потемневшие, грозовые глаза. — Вик, посмотри на меня. Это из-за того, что я накричала на тебя? Прости меня, я дура, я просто хотела...
— Нет, — Вика резко перебила её, и из её глаз наконец хлынули слезы — зрелище, которое окончательно сломало Адель. Вика судорожно, до боли сжала плечи Адель сквозь черную футболку, притягивая её к себе. — Ночью. Мне снился сон, Адель. Страшный, сумасшедший сон... Я не хотела говорить, думала, справлюсь сама, надену эту чертову маску, уберегу тебя. Поэтому я весь день бегала за тобой, проверяла каждый твой шаг. Я до смерти боялась, что сон станет реальностью.
Вику затрясло так сильно, что её зубы застучали. Она уткнулась лбом в плечо Адель, содрогаясь от беззвучных, тяжелых рыданий, и заговорила, выплескивая всю ту черноту, которая выжигала её с самой ночи.
Вика рассказала всё. О том, как они сидели на берегу этого вонючего моря, как Адель доверчиво положила голову ей на плечо, и как в этот самый момент Вику накрыло безумным, извращенным страхом. Она честно призналась, что во сне видела всё наперед: как Адель будет капризничать, недоедать свой завтрак, хныкать втихаря в ванной и надоедать ей. Но самым страшным был не этот быт, а дикая мысль — что эту связь нельзя терять и нельзя отдать Адель кому-то другому.
— И я... я достала какую-то колкую железку, — тише добавила Вика, избегая прямого взгляда. — И ударила тебя. Чтобы ты осталась со мной навсегда. Такой же спокойной, как море.
Адель слушала не перебивая, её карие глаза округлились от удивления. Вика описала и фальшивые слезы перед милицией, и то, как спасатели доставали тело, и то, как она потом закрылась в хижине, пытаясь заглушить вину порошком, радуясь, что «спасла» их любовь. И, наконец, про то, как вернулась на пляж и сама шагнула в эти волны, умирая с грязной водой в легких, чтобы избавиться от «медузы в мозге» и воссоединиться с ней на том свете.
Когда Вика закончила, в комнате на секунду повисла гулкая тишина.
Каждое слово Вики било Адель под дых, выворачивая душу наизнанку. Вся её дневная обида на «душную няньку» сгорела дотла. Теперь всё встало на свои места: паника из-за не надетой кепки, маниакальное требование пить воду, страх перед каждым неровным шагом. Вика не пыталась её подчинить. Вика весь день судорожно цеплялась за реальность, проверяя, жива ли её Адель, пытаясь спастись от собственного подсознания.
— Я здесь, Вик, — Адель заплакала сама, крепко, изо всех сил прижимая к себе эту сломанную, дрожащую «скалу», перебирая пальцами её короткие темные волосы. — Посмотри на меня. Дыши. Я живая. Твои руки меня не убили. Они меня держат. Почувствуй, как стучит мое сердце. Я здесь, с тобой.
В холодном, погруженном во мрак номере сочинского отеля больше не было места прошлым призракам, глупым обидам и сценариям. Шторм разбился о каменную реальность их боли. Остались только они две — выжженные дотла, но наконец-то абсолютно честные друг с другом перед лицом своей личной бездны.
Они сидели на полу, тесно прижавшись друг к другу в ледяном полумраке номера. Снаружи, за плотными шторами, Сочи продолжал жить своей беззаботной курортной жизнью, но здесь, внутри, время словно остановилось, оставив их наедине с тяжелым, рваным дыханием Вики и солеными слезами на щеках Адель.
В этот момент, когда первые эмоции схлынули, уступив место звенящей, оголенной тишине, Адель вдруг отчетливо — до физической боли под ребрами — осознала то, от чего они обе так упрямо бежали все эти месяцы.
Они сами не заметили, как перешагнули черту.
Когда всё это началось? Когда их отношения, которые они так бережно пытались выстроить как «здоровые», «правильные» и «осознанные», незаметно превратились в это глубинное, пограничное сумасшествие? Ведь они обе так отчаянно стремились к нормальности. Вика училась ослаблять хватку, не включать адвоката дома и давать Адель дышать. Адель честно пыталась взрослеть, училась говорить о своих страхах ртом, а не уходить в глухую защиту в своих метафорических коробках. Они читали правильные книги, обсуждали личные границы и искренне верили, что строят безопасную тихую гавань.
Но правда, обнажившаяся в этом темном номере, была пугающей: их любовь изначально была замешана на слишком крутом ментальном изломе, чтобы оставаться в рамках сухой психологической нормы.
Они обе были травмированы прошлым, каждая по-своему, и эта травма сработала как идеальный замок и ключ. Стоило одной немного пошатнуться — как у второй срывало все предохранители. Ночной кошмар Вики, в котором она уничтожает Адель ради контроля, и маниакальная гиперопека днем — это не было «здоровым» поведением. Глухой бунт Адель на набережной, её желание кричать и доказывать свою независимость на глазах у девочек, зная, как сильно это ранит Вику, — тоже.
Они двигались по синусоиде: от абсолютной, щемящей нежности, утренних круассанов и поцелуев в шею до вот таких страшных, выворачивающих наизнанку признаний на полу. Их штормило с такой силой, что границы между заботой и удушением, между любовью и одержимостью стерлись окончательно. Они стали друг для друга и лекарством, и самым сильным, разрушительным ядом.
Адель сильнее сжала пальцы на спине Вики, чувствуя, как под тонкой тканью измятой белой рубашки перекатываются напряженные мышцы. Ей было страшно. Страшно от того, что это сумасшествие больше не казалось ей чужим или неправильным. Оно стало их личной реальностью.
Вика медленно отстранилась, всматриваясь в бледное лицо Адель, словно пытаясь отыскать в её глазах осуждение или желание сбежать к девочкам, к нормальным, простым, понятным людям. Но Адель не двигалась. Она сидела в своих шёлковых штанах, испачканных ковролином, и смотрела на неё с такой безоговорочной, больной преданностью, что Вике стало физически трудно дышать.
— Мы сумасшедшие, — тихо, одними губами произнесла Вика, и в её осипшем голосе промелькнула горькая, почти обреченная усмешка. Она осторожно коснулась пальцами татуировки на шее Адель, проверяя пульс — живая. — Мы ведь обещали друг другу, что у нас всё будет по-другому. Не так, как в прошлых сценариях.
— По-другому не получилось, — так же тихо ответила Адель, накрывая её руку своей ладонью. — Но я не хочу с кем-то другим «правильно». Я хочу с тобой — вот так. Давай просто... учиться дышать внутри этого шторма. Вместе.
Тишина, воцарившаяся в номере, была почти осязаемой. Слышалось только тихое, редкое всхлипывание Кекса и мерное, тяжелое дыхание Вики, которая постепенно приходила в себя. Ледяной воздух из кондиционера казался колючим, но именно он помогал отрезветь после этого эмоционального пепла.
Адель продолжала сидеть на коленях, чувствуя ковролин под собой и то, как постепенно расслабляются натянутые как струны плечи Вики. Удивительно, но именно Вика — эта безупречная, взрослая, сильная женщина — первая нашла в себе силы переключить регистр. Адвокатская привычка собирать себя по кускам в любой кризисной ситуации сработала на автомате.
Вика глубоко вдохнула, медленно отстранилась и провела ладонями по лицу, окончательно стирала следы слёз. На секунду она замерла, уставившись в темноту номера, а затем потянулась к прикроватной тумбочке, где лежал её телефон. Экран резко вспыхнул, осветив её бледное лицо с залёгшими тенями под глазами.
— Я ведь не просто так с ума сходила, пока ты гуляла, — её голос всё ещё слегка сипел, но в нём уже прорезались знакомые, чёткие интонации. Она развернула экран к Адель. — Помнишь, в Питере нам советовали швею, которая делает сложную кастомизацию и работает с шёлком? Я подняла её контакты через сочинских коллег. Она согласилась принять нас завтра утром, в десять. Посмотрит твои эскизы, разберётся с кроем этих брюк и платья. Запись подтверждена.
Адель удивлённо моргнула, глядя на строгие строчки сообщения в мессенджере. Внутри разлилось густое, щемящее чувство. Вика, умирая от собственного кошмара, задыхаясь в номере от паники и разваливаясь на части, всё равно продолжала решать задачи для неё. Этот её прагматизм, эта сумасшедшая забота через действие — это была её единственная форма любви, её щит от внешнего мира.
— Ты невыносима, — тихо, но с огромной нежностью выдохнула Адель. Она подалась вперёд, обняла Вику за шею и мягко поцеловала её в уголок губ, чувствуя солоноватый вкус её кожи. — Спасибо. Завтра пойдём.
Общий чат девчонок разрывался от уведомлений — компания требовала хлеба и зрелищ, а точнее — ужина. Настало время возвращаться к людям.
Процесс сборов в номере происходил в каком-то интимном, полусонном молчании. Адель подошла к шкафу, скинула слегка помятые за день штаны и аккуратно повесила их на плечики. Вместо них она натянула свободные чёрные джинсы из плотного денима и затянула их на талии широким ремнём. Чёрная обтягивающая футболка осталась прежней — на её фоне вязь татуировок на руках смотрелась особенно контрастно. Она подошла к зеркалу, поправила растрёпанные волосы и зафиксировала их той самой светлой кепкой, которую принесла с набережной.
Вика в это время ушла в ванную. Было слышно, как шумит ледяная вода. Она долго умывалась, пытаясь убрать красноту из глаз. Когда она вышла, на ней уже была свежая тёмно-синяя рубашка из плотного хлопка с аккуратно подвёрнутыми рукавами. Волосы были гладко зачесаны назад. Маска идеального, уверенного в себе человека снова была на месте, и только слишком глубокий, потемневший взгляд выдавал то, что произошло час назад на этом самом полу.
Кекс, уловив шуршание одежды и звон фурнитуры, мгновенно оживился. Он соскочил со своей роскошной лежанки, закрутился у ног Вики и преданно заглянул ей в глаза, мелко виляя хвостом.
— Ладно, парень, ты заслужил, — негромко усмехнулась Вика, наклоняясь к нему. Послышался сухой щелчок карабина — поводок был пристёгнут. — Сегодня идёшь с нами. Маленьким защитникам положен ужин.
Выбор места для ужина занял у девчонок минут сорок. Все эти пафосные рестораны на центральной набережной с грохочущей попсой и неоновыми вывесками отпали сразу — после дневного напряжения никому не хотелось лишнего шума. К тому же главным условием было найти заведение dog-friendly, чтобы Кекс не грустил в номере.
В итоге Кира скинула локацию небольшого ресторанчика, спрятанного на склоне чуть выше порта, в окружении вековых туй и крымских сосен.
Когда Вика и Адель вошли на территорию, веранда встретила их мягким, приглушённым светом янтарных гирлянд-лампочек. Здесь было удивительно тихо. Воздух пах хвоей, жареной на углях рыбой и близким морем, шум которого доносился снизу ровным, убаюкивающим гулом. Девчонки уже оккупировали большой деревянный стол в самом углу, под навесом из дикого винограда.
— О-о-о, Кекс пришёл! Ну наконец-то нормальная компания! — Виолетта тут же отвлеклась от меню и захлопала в ладоши, подзывая пса.
Кекс, почуяв свободу и обожание, вальяжно потрусил к её стулу. Вилка моментально растаяла, начала чесать его за ухом и заговорщически шептать, что сейчас выпросит для него у официанта кусочек правильного сыра.
Саша, Кира, Лиза и Кристина сидели расслабленные, лениво потягивая холодный лимонад. Атмосфера была максимально тёплой и «своей». Что примечательно — никто не стал задавать глупых вопросов. Никто не косился на Вику, не пытался шутить про её внезапный уход с набережной. Девчонки просто молча подвинулись, освобождая им два лучших места у самого края веранды, откуда открывался потрясающий вид на засыпающее, уже чёрное море.
Кира мазнула по Адель коротким, внимательным взглядом, заметила, как та расслабила плечи, и едва заметно, понимающе кивнула. Всё в порядке. Справились.
Вика села рядом с Адель, слегка отодвинув свой стул, чтобы Кекс мог лечь между ними. Официант принёс меню, завязался общий, ленивый разговор о планах на завтра, Виолетта спорила с Сашей насчёт десертов... А под столом, скрытая от глаз подруг тяжёлой деревянной столешницей, ладонь Вики привычно и мягко легла на бедро Адель сквозь чёрный деним джинсов.
Это прикосновение больше не ощущалось как попытка запереть её в клетку или проверить пульс тяжелобольного. Теперь это был их личный, секретный код. Способ заземлиться. Адель накрыла пальцы Вики своей рукой, чувствуя, как внутри окончательно встают на место все шестерёнки. Их отношения могли быть какими угодно — странными, пограничными, пугающими своей глубиной, но прямо сейчас, под этим сочинским небом, это была их единственная и самая надёжная реальность.
— Вилка, если ты закажешь ещё и хачапури, мы тебя до отеля обратно на Кексе повезем, — Саша отобрала у подруги тяжелое меню. — Ты тридцать минут назад ныла, что объелась круассанами.
— Ой, отстань, Саш, я за день столько шагов находила, что имею полное право! Кекс, скажи ей? Вот, смотрите, он облизнулся. Он полностью на моей стороне.
— Кекс согласен на любой кусок еды, который упадет со стола, Вил, не обольщайся, — Кира лениво откинулась на спинку стула и зажгла сигарету, пуская дым в сторону от стола. — Девочки, давайте просто возьмем две большие тарелки с рыбой на гриле, овощи и не будем устраивать тут филиал столовой. Лиза, Крис, вы что будете?
— Нам рыбу, да. Только, Крис, напомни им, чтобы без костей, ладно? — Лиза повернулась к официанту. — Из напитков — домашний тархун, пожалуйста. Большой графин.
— И мне то же самое, — Кристина улыбнулась, устраивая подбородок на ладони и переводя взгляд на Адель. — Ну что, выжившие, как дела? Адель, ты завтра с нами в горы едешь? Саша там какой-то безумный маршрут распланировала с канаткой и водопадами.
— Не, мы пасс на утро, — Адель покачала головой, поправляя козырек светлой кепки. — У нас дела.
— Опять дела? — Виолетта оторвалась от ушка Кекса. — Вы в отпуске или где? Что за секреты?
— Никаких секретов, Вилка, — Адель заговорщически улыбнулась и кивнула на сидящую рядом брюнетку. — Вика швею нашла. Представляешь? Ту самую, про которую нам в Питере говорили.
— Да ладно? — Кира удивленно приподняла бровь, переводя взгляд на Вику. — Которая кастом делает и с шелком работает? Как ты её вообще в Сочи отрыла за пару часов?
— Связи, Кир, — Вика спокойно усмехнулась, даже не открывая меню. Она сидела расслабленно, придерживая Кекса за поводок одной рукой. — Адвокатская палата Сочи творит чудеса, если знать, кому позвонить. Нас ждут завтра к десяти утра.
— Охренеть, ну ты танк, конечно, Вик, — Саша уважительно свистнула. — Адель, значит, твои черные штаны с сеткой и крестами завтра наконец-то пойдут в производство?
— Ага. И эскизы платья покажем, — Адель довольно зажмурилась. — Так что завтра я побуду дизайнером, а в горы мы к вам позже присоединимся, если успеем.
— Главное — штаны, — авторитетно заявила Виолетта, аккуратно опуская под стол кусочек сулугуни для Кекса. — Кастом — это святое. Кекс, тсс, ешь тихо, чтобы твоя строгая хозяйка не видела.
— Вилка, я всё вижу, — негромко, но с улыбкой произнесла Вика, даже не глядя под стол. — Прекрати портить собаке пищеварение. Ему нельзя соленое.
— Всё, всё, ухожу в отказ, я ничего не давала! — Виолетта вскинула руки вверх. — Это он сам нашел. На святом духе держится пес.
За столом раздался дружный смех. Официант как раз начал расставлять тарелки с дымящейся рыбой, и все дружно потянулись к приборам. Атмосфера окончательно стала легкой, домашней и теплой.
Вика чуть повернула голову к Адель, наклоняясь к самому её уху, пока девчонки шумно делили лимонад.
— Ты как? — тихо спросила она. — Устала? В номере прохладнее было.
— Нет, мне идеально, — Адель ответила таким же тихим шепотом, чуть коснувшись своим плечом её плеча. — Здесь очень хорошо. Рада, что мы пошли.
— Точно? Если захочешь уйти раньше — только скажи, ладно? — Вика мягко сжала её бедро под столом, и её пальцы на секунду замерли, передавая то самое спокойное, уверенное тепло.
— Точно, — Адель накрыла её ладонь своей рукой, переплетая их пальцы. — Ешь давай. И не включай больше режим МЧС, ладно?
— Постараюсь, — Вика едва заметно улыбнулась, и в её глазах впервые за весь этот сумасшедший день появилось настоящее, чистое спокойствие. — Но ничего не обещаю.
Дорога обратно к отелю тянулась вдоль самой кромки пляжа. Сочинские сумерки быстро сгущались, окрашивая небо в глубокий чернильный цвет, а на побережье один за другим зажигались высокие фонари и прожекторы пляжных баров. Крупная галька под ногами приятно шуршала, воздух стал прохладным и свежим, полностью выветривая из мыслей дневную духоту.
Компания шла неторопливо. Виолетта всё ещё пыталась доказать Саше, что хачапури на ужин было жизненно необходимо, Кира лениво переговаривалась с Лизой, а Кекс, уставший от чинного сидения под столом, радостно семенил впереди, натягивая поводок.
Недалеко от пирса, на специально расчищенной песчаной площадке под ярким прожектором, местная компания ребят рубилась в пляжный волейбол. Музыка из портативной колонки смешивалась со звуками ударов по мячу, азартными криками и смехом.
В какой-то момент после сильного удара белый мяч взмыл высоко в воздух, перелетел через сетку и, мягко спружинив о песок, покатился прямо под ноги Саше.
— Эй, девчонки! Возвращайте снаряд! И вообще, подтягивайтесь, нам как раз двоих до ровного счета не хватает! — крикнул от сетки высокий парень в шортах, вытирая лоб футболкой.
— О, волейбол! — у Саши загорелись глаза. Она ловко подхватила мяч и закрутила его на пальце. — Народ, ну подвигаемся? А то мы реально только едим весь день.
— Я только за, но чур я просто красиво стою на подаче и не бегаю! — тут же заявила Виолетта, скидывая свои шлепанцы прямо на гальку.
Адель посмотрела на мягкий желтый песок, освещенный прожектором, и внутри неё неожиданно отозвалось что-то старое, почти забытое. Тело, соскучившееся по нормальной, силовой нагрузке за последние месяцы, само вспомнило ощущение драйва. Мышечная память от прошлых тренировок в зале и жестких баскетбольных матчей сработала мгновенно.
— Я в деле, — Адель азартно улыбнулась, стаскивая светлую кепку и швыряя её на лежак неподалеку. Она быстро разулась, чувствуя стопами прохладный, податливый песок. Черные джинсы ничуть не мешали, а обтягивающая футболка давала полную свободу движений.
Вика остановилась у края площадки. Она аккуратно отстегнула Кекса с поводка, понимая, что на закрытом песчаном пятачке он никуда не денется, и сложила руки на груди. На её губах играла легкая, заинтригованная улыбка. Она знала, что Адель умеет быть спортивной, но видеть её такой — с горящими глазами, готовой к прыжку — было чистым удовольствием.
Игра началась сумбурно, но быстро набрала обороты. Компании перемешались. Кира и Кристина остались на «трибунах» из лежаков, громко комментируя каждый пас, а Саша, Виолетта и Адель вошли в раж.
С первых же минут Адель перетянула на себя всё внимание площадки. Оказалось, что её хрупкая фигура скрывает отличную координацию и резкость. Когда мяч летел в их зону, она не паниковала: грамотно группировалась, принимала удар на соединенные предплечья и ювелирно выводила пасы на Сашу, которая мощно гасила мяч через сетку на сторону противников.
— Ничего себе у тебя прием! — крикнул парень из чужой команды, когда Адель в красивом прыжке вытащила сложнейший мяч у самого песка.
Адель рассмеялась, откидывая назад темные волосы. Её щеки горели здоровым, ярким румянцем, кожа покрылась легкой испариной, а дыхание было частым, но абсолютно чистым — без малейшего намека на утреннюю панику. Она чувствовала себя сильной. Своей. Живой.
Но главным элементом этого хаоса стал Кекс.
Пес решил, что эта летающая штука — его личный враг или лучшая игрушка в мире. С громким, заливистым лаем он носился по песку зигзагами, путаясь у всех под ногами. Стоило мячу глухо удариться о землю после чьего-то промаха, Кекс тут же оказывался рядом: он смешно наскакивал на него передними лапами, пытался укусить гладкую кожу и победно гавкал, пока его не забирали.
— Кекс, фу! Не лопай мяч, он не съедобный! — хохотала Виолетта, падая на песок после неудачного паса, пока пес преданно лизал её в нос.
В середине второго сета, перед очередной подачей, Адель остановилась, чтобы перевести дух. Она смахнула ладонью пот со лба, оставив на коже легкий след от песчинок, и обернулась к краю площадки.
Вика стояла там же, опершись спиной о деревянную опору навеса. Прожектор подсвечивал её темную рубашку и четкий профиль. Она больше не выглядела бледной или испуганной. В её глазах, отражающих свет ламп, читалось такое сумасшедшее, концентрированное восхищение, что у Адель на секунду перехватило дыхание сильнее, чем от бега.
Вика смотрела на свою Адель — не на поломанную девочку, не на хрустальную вазу, которую нужно прятать от солнца. Она видела красивую, сильную, чертовски азартную девушку, которая уверенно твердо стояла на ногах, смеялась во весь голос и подчиняла себе этот вечер.
Вика подняла руку, делая легкий жест пальцами — тот самый их беззвучный код.
Адель ответила ей сияющей улыбкой, повернулась обратно к сетке и, дождавшись взлета мяча, рванула вперед, легко отрываясь от песка для нового, безупречного удара. Шум прибоя за их спинами казался победным маршем, и это сумасшедшее сочинское лето наконец-то ощущалось правильным.