«День отца»
Утро начинается с уведомлений.
Чаты, сторис, сообщения - везде одно и то же: «С днём отца». Фотографии, где улыбаются, где обнимают, где пишут длинные тексты про «самого лучшего папу».
Вика листает это без выражения.
Палец движется автоматически, взгляд скользит мимо лиц, чужих историй, чужого тепла.
У неё нет ни одной такой фотографии.
И не будет.
Она откладывает телефон, будто он стал тяжелее. Мыслей нет. Только знакомая пустота, в которой даже боль давно притупилась.
Собраться - дело привычки. Как и выйти из квартиры, как и снова раствориться в городе, который всё ещё кажется чужим, но уже не таким враждебным, как в первый день.
*
В Университете сегодня шумнее обычного. Кто-то просит сладкое, кто-то громко обсуждает планы на вечер,Вика слышит обрывки разговоров:
— Я сегодня с отцом встречаюсь...
— Мы всей семьёй поедем...
— Он мне вчера звонил...
Слова проходят мимо, но что-то внутри все равно цепляет. Не болью - скорее эхом.
Университетский сквер ГУАП сегодня напоминал декорацию к плохому семейному фильму. Повсюду мелькали плакаты «С Днем отца», счастливые первокурсники постили сторис с родителями, а воздух был пропитан фальшивым восторгом.
Для Вики этот день был наполнен гулким эхом пустоты. Пока другие вспоминали рыбалку или походы, она вспоминала, как училась стойкости у героев боевиков, а жизни — по сводкам новостей. Её настоящий отец всегда был кем-то вроде призрака - «космонавтом» или «разведчиком» в маминых утешительных сказках, человеком, которого она не знала и никогда не видела. А на её школьном выпускном в первом ряду сидел отчим - тот самый человек, который позже разрушил её мир.
Вика сидела на парапете, глядя в одну точку. Она не плакала - слезы давно выгорели. Она просто была «не рядом», в своем собственном вакууме.
— Можно?
Голос рядом мягкий, почти осторожный.
Вика поднимает взгляд.
Девочка - аккуратная, с тёплыми глазами и лёгкой улыбкой, которая не давит и не требует ответа. В ней не было того ядовитого блеска, который Вика привыкла видеть в студентах мегаполиса. Она уже садится рядом, не дожидаясь разрешения, но делает это так естественно, что это не раздражает.
— Ты выглядишь так, будто хочешь исчезнуть, — говорит она спокойно. — Я Лиза.
Вика немного медлит, но отвечает:
— Вика.
— Ужасный праздник, да?
— Не то слово, — бесцветно ответила Вика.
— Мой тоже «разведчик», — Лиза грустно улыбнулась, считав состояние Вики без слов. — Мама говорила, он на секретном задании. Оказалось, задание называлось «свалить в другой город и сменить номер». Знаешь, я до сих пор иногда жду звонка на день рождения. Просто чтобы услышать голос.
Они разговорились на удивление быстро. Ни о чем-то конкретном: про пары, про город, про то, как сложно привыкнуть к новому месту. Лиза говорит легко, но не поверхностно. Не лезет глубоко, но и не уходит в пустые темы. Она оказалась той самой редкой деталью в сложном механизме окружения Адель, которая еще не окончательно зачерствела от клубов и веществ. Вике впервые за долгое время стало комфортно. В тихом голосе Лизы не было фальши.
С ней не нужно притворяться.
Не нужно быть кем-то.
—Слушай, — Лиза поднялась, отряхивая джинсы. — Хватит тут киснуть. Пойдем, я тебя с нашими познакомлю, они только с виду кусаются.
Вика не успевает отказаться.
Компания Адель расположилась в тени старого корпуса. Шестеро человек - элита, прожигающая жизнь. Алкоголь в бумажных стаканчиках, сигаретный дым, зажатый между пальцами, и аура вседозволенности.
Адель сидела в центре, закинув ногу на ногу. Она только что закончила какой-то громкий рассказ, и её свита заливалась смехом. Но как только появилась Вика, смех стих.
— Опять ты? — Адель приподняла бровь, выпуская тонкую струйку дыма. — Лиза, ты где нашла этот памятник скорби?
— Это Вика, — твердо сказала Лиза. — И у неё сегодня такое же настроение, как у всех нас.
Адель замерла. Её натренированная маска «королевы вечеринок» на мгновение дала трещину. Она привыкла, что при её появлении люди либо заискивают, либо злятся, либо восхищаются. Но Вика... Вика смотрела на неё абсолютно безэмоционально. В её глазах не было ни страха перед популярной моделью, ни интереса к её статусу. Для Вики Адель была просто еще одним человеком в толпе.
— Ну, привет, Вика, — Адель встала, медленно сокращая дистанцию. — Хочешь выпить за наших «героических» отцов? За тех, кто научил нас драться и бриться по телевизору, потому что их самих не было рядом?
Адель подняла стакан, её голос звенел от скрытой ярости, которую она привыкла глушить тусовками. Она ждала реакции - возмущения, поддержки, хоть чего-то. Но Вика осталась холодной, как гранит. Она лишь спокойно ответила:
— Мой отчим откупился от тюрьмы за убийство. Так что тост за «отцов» я пропущу.
В кругу повисла мертвая тишина. Даже самые шумные из компании Адели замолчали. Адель смотрела на Вику, и её «синдром самозванца» взвыл с новой силой. Перед ней стоял человек, чья боль была настоящей, осязаемой, не спрятанной за блестками. И эта тихая сила Вики бесила и притягивала Адель одновременно.
— Честное слово, — прошептала Адель, делая глоток и глядя куда-то в небо, — спасибо им ни за что. Всем этим «летчикам» и «маминым ёбырям».
Адель снова посмотрела на Вику.
Впервые в её взгляде была не насмешка, а болезненное любопытство. Вика не ответила, она лишь едва заметно кивнула. В этом хаосе праздника, среди чужих тостов и объятий, две самые одинокие девушки ГУАП нашли друг друга в общей ненависти к одному и тому же дню календаря.
*
День тянется дальше - как будто ничего особенного не происходит.
Пары сменяются, люди расходятся, но ощущение внутри не меняется.
Вечер сгущался над Петербургом, окрашивая небо в цвет запекшейся крови. Праздничная суета в центре города начала приобретать агрессивный оттенок: пьяные крики «за батю!» доносились из каждого второго бара. Компания Адель, ведомая своим лидером, переместилась на парковку за общежитиями - подальше от счастливых семей и поближе к железному коню Вики.
Адель прислонилась к холодному борту своего дорогого авто, прикуривая очередную сигарету. Ее пальцы едва заметно дрожали - не от холода, а от того, как сильно слова Вики про отчима полоснули по ее и без того натянутым нервам.
— Знаешь, Вика, — Адель выпустила густое облако дыма, глядя на то, как Лиза осторожно проводит пальцами по бензобаку викиного мотоцикла. — Моя мама тоже была мастером сказок. «Твой папа — космонавт, Виточка. Он на секретной орбите, спасает мир».
Адель издала короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли юмора.
— Я верила ей до десяти лет. Ждала его на каждый день рождения, представляла, как он приземлится прямо во дворе на своем шаттле. А потом узнала, что мой «космонавт» просто сменил фамилию и завел новую семью в двух часах езды от нас. Он даже не разведчик. Он просто трус, который не нашел в себе сил набрать мой номер хотя бы раз в год.
Остальные ребята из компании притихли. Кто-то открыл очередную бутылку, кто-то молча смотрел в асфальт. В этот вечер их обычный «допинг» - алкоголь и наркотики - не приносил эйфории. Он лишь обнажал старые раны, которые каждый из них пытался заклеить стразами и популярностью.
— На моем выпускном тоже был какой-то мамин очередной... «друг», — продолжила Адель, ее голос стал тише, теряя свою властную окраску. — Я даже не помню его имени. Он пытался со мной заигрывать, строил из себя отца. А настоящий в это время, наверное, смотрел новости про космос и даже не вспоминал, что у него есть дочь.
Вика стояла рядом со своим байком, скрестив руки на груди. Она чувствовала, как внутри Адель все кричит от несправедливости, скрытой за этой дорогой курткой. Синдром самозванца Адель сейчас был виден как никогда: она чувствовала себя лишней в собственной жизни, самозванкой в мире, где у людей есть настоящие отцы.
— У меня нет никаких воспоминаний о нем, — вдруг негромко сказала Вика. — Вообще ничего. Пустое место в памяти. И это лучше, чем то, что было потом.
Она посмотрела на Адель. Та выглядела сейчас не как «королева ГУАП», а как потерянный ребенок, который все еще ждет звонка с «орбиты».
— Лиза сказала, что ты училась драться у Джеки Чана? — спросила Вика, пытаясь сбить этот удушающий градус пафоса и боли.
Адель слабо улыбнулась, вытирая глаза тыльной стороной ладони.
— И бриться у Джонни Деппа, — добавила она с горькой усмешкой. — Получалось нелепо. Зато я отлично научилась делать вид, что мне плевать.
Она подняла свой стакан, в котором плескалось что-то крепкое, и салютовала Вике.
— Знаешь, что самое смешное? Я до сих пор иногда ловлю себя на мысли, что верю маме. Что он где-то там, среди звезд, а не просто... — она осеклась, подбирая слово из текста той самой внутренней песни, что крутилась у нее в голове. — Не просто очередной «мамин ёбырь», которому было лень набрать номер.
Вика подошла ближе. Она не стала обнимать Адель - она не умела проявлять нежность. Но она положила руку на сиденье своего мотоцикла, приглашая Адель занять место рядом.
— Садись, — коротко бросила Вика. — Покатаемся. В этом городе слишком много «отцов» на квадратный метр сегодня. Нужно проветрить голову.
Адель посмотрела на Вику - безэмоциональную, твердую как скала, и внезапно поняла, что в этом провинциальном «памятнике скорби» правды больше, чем во всех ее друзьях вместе взятых. Она села позади Вики, крепко обхватив ее за талию.
— Поехали, — говорит она первой.
Ночь разрезается фарами.
Дороги почти пустые.
Вика за рулём — и это единственный момент за день, когда в ней появляется что-то живое. Не эмоция - движение. Контроль. Свобода.
Ветер бьёт в лицо, выбивает мысли.
Город больше не давит - он проносится мимо.
Адель едет сзади.
Сначала держится уверенно. Потом - крепче.
И в какой-то момент понимает, что доверяет.
Не до конца. Но достаточно.
Это странно.
В этот момент «комплекс провинциала» и «синдром самозванца» наконец-то закружились в своем первом, настоящем танце, оставляя позади город, полный чужих воспоминаний и несбывшихся звонков. У них не было отцов, которые были бы рядом. Но в этот вечер, разрезая ночной воздух на скорости 140 километров в час, они впервые почувствовали, что больше не обязаны быть «космонавтами», чтобы их заметили. Они были здесь. И они были живы.
*
Они останавливаются где-то на набережной. Тишина. Только вода и редкие машины.
— Ты всегда такая? — спрашивает Адель.
— Какая?
— Как будто тебе всё равно.
Вика смотрит вперёд.
— Мне не всё равно, — отвечает она. — Просто... нет смысла показывать.
Адель усмехается.
— А я наоборот.
Пауза.
— Мне есть смысл показывать. Даже если внутри пусто.
Вика поворачивает к ней голову.
И снова - этот момент.
Где они обе понимают чуть больше, чем говорят.
— Забавно, — тихо говорит Вика. — У тебя синдром самозванца.
Адель замирает.
На долю секунды.
— А у тебя? — спрашивает она.
— Комплекс провинциала.
Тишина.
Где-то вдалеке смеётся город.
Живёт своей жизнью, в которой есть отцы, семьи, воспоминания.
А у них - нет.
Но есть это.
Странное, неровное, непонятное.
Связь, которую нельзя объяснить.
И, возможно, именно она - единственное настоящее за весь этот день.