Пролог
Обнявшись с Нурой, мы застыли у порога большого двухэтажного дома, щедро предоставленного в наше пользование родителями. Темная входная дверь приветственно распахнута. Взявшись за руки, мы вошли. Хрупкая холодная ладошка Нуры сжала мою ладонь. Моя любимая «сестричка», которая внешне казалась задиристой и сильной, здесь, в пустом доме, с кучей коробок, наедине со мной была маленькой и слабой. Я любила эту связь между нами. С раннего детства, когда наши семьи «объединились», мы стали друг другу родными.
Грустная история, которая приключилась с моим отцом, не оставила меня и мое душевное равновесие без отпечатка. Я любила папу, а он любил меня – единственную дочь, которая переняла его улыбку, его глаза и его рыжие густые волосы. Отца убил наркоман, планировавший поживиться содержимым кошелька богатого человека с дорогими часами. Когда тело отца нашли, было уже слишком поздно. Никогда не смогу забыть, как бледное окаменевшее лицо отца скрылось за крышкой гроба. После похорон, я впала в депрессию и однажды даже пыталась отправиться следом за отцом. К своему везению или НЕ везению, меня нашла женщина, с горечью в голосе именуемая себя моей матерью. Индра, так её зовут, ненавидела меня всеми фибрами своей души, которой у нее было. В этом я удостоверилась. С самого моего рождения, она оставляла меня одну или приглашала соседскую девочку Айлин, чтобы та успокоила меня и я, своими криками, не мешала ей возвращаться в форму для проб. Она любила отца, но не могла простить его за то, что он сделал ЭТО с ней и её карьерой в кино. «ЭТО» - это я. Ева Квиг Мун.
После смерти мужа, Индра горевала не долго. Буквально через несколько лет, мне тогда уже было 11, она встретила вдовца-бизнесмена Эрика Сатре. Их история любви развивалась так быстро, что уже через полгода, матери удалось окольцевать мужчину. На свадьбе меня познакомили с моей новой сестрой, Нурой Амалией Сатре. Маленькой светленькой девочкой с искусанными, обветренными губами и погрызенными в кровь короткими ногтями. За ту неловкую минуту молчания, когда наши родители представляли нас друг другу, испуганная малышка даже не смогла поднять на меня взгляд. Опустив голову, она сосредоточилась на том, чтобы расковырять огромную болячку на большом пальце левой руки. В эту секунду я подумала: «Если бы моя мама могла, то она бы давно хлестанула её по рукам». В тот самый момент, когда я пустила эту мысль в свою голову, моя депрессия закончилась, и я поставила перед собой цель – защищать эту девочку от нападок моей матери.
Через год после свадьбы, мать продала наш дом и машину отца и перебралась к Эрику, а нас с Нурой отправила в Мадрид к бабушке Нуры, Жозефине Сатре. Эта потрясающая женщина с ярко рыжими, крашеными волосами и улыбающимися глазами стала мне вторым самым родным человеком, после отца.
Недавно, моя биологическая мать вернула нас в Осло. Она купила нам, довольно большой для двух подростков, дом и раздала кредитные карты, на средства с которых нам предстоит жить. Сами они сменили несколько домов в Норвегии, но в итоге уехали в Англию.
Вот так мы, два маленьких брошенных человека, обнявшись, стояли посреди чужого, холодного дома, с кучей коробок, мебелью, выбранной матерью, и запахом краски и растворителя, который нам предстояло сделать своим.
Мы заперли дверь, и отправились на экскурсию по новому жилищу. Не отпуская друг друга, мы обошли весь первый этаж дома, на котором находилась большая гостиная и обустроенная техникой кухня. Увидев, что весь дом уже оборудован мебелью и техникой, мы переглянулись.
- Есть предположение, что ей будут нужны наши почки. – С озорной улыбкой сказала Нура.
- Или кровь. – Подхватила я, заливаясь истерическим смехом. Мы так громко смеялись, что на глазах выступили слезы. И ведь это не такая смешная шутка, чтобы смеяться так заразительно, но любые попытки матери или Эрика «позаботиться» о нас, вызывала именно такие эмоции.
Мы ждали подвох. Мы два волчонка, которые росли только друг с другом. Нам больше не нужны люди в наших жизнях.
Мы справляемся.