Самайнтаун

Правила Самайнтауна для новоприбывших
1. Не пугайтесь странностей — наслаждайтесь ими
2. Ни в коем случае не тушите свечи с голубым пламенем
3. Уважайте живых, мертвых, котов и тыквы
По остальным вопросам обращайтесь к Джеку

Осень в этом году началась точно так же, как и во все предыдущие — с убийства.

Правда, справедливости ради надо сказать, что осень в Самайнтауне длится круглый год. Сменяются дни в календаре, смерть сменяет жизнь — но не меняются красно-желтые листья на деревьях, жухлая трава и мокрая земля, где растут лишь ядовитые цветы, а урожай из года в год один и тот же. Рассветы здесь — непременно марево тумана, закаты — кровавые пожары. Но по какой-то причине, — не менее загадочной, чем природа, склонившая голову перед тыквой и косой, — число трупов всегда увеличивалось пропорционально тому, как сокращались солнечные сутки. А сокращались они везде одинаково, но еще быстрее — там, где Джек. Будто тьма, сгущающаяся во всем мире, целенаправленно сползалась в Самайнтаун. Здесь билось ее сердце, защищенное фасадами пятиэтажных домов из клинкерного кирпича с черепичными крышами, и, не имея собственной крови, оно стремилось качать через себя чужую. Возможно, тьма любила джаз — он играл здесь на каждом углу. Или она любила желтые дождевики, полупрозрачные зонты, резиновые сапоги и то, как на них растекается алый цвет, когда приходит время. По крайней мере тьма имела хорошие манеры и никогда не покушалась на тех, кто согласился приютить ее в своих стенах. Да и зачем соседям убивать соседей? Нет, она всегда питалась туристами. А с наступлением сентября в городе тех становилось немерено, прямо как мясных мух, что начинали летать над некоторыми из них уже сутки спустя.

Эту взаимосвязь Джек проследил давно, лет восемьдесят тому назад, когда среди тогда еще кособоких соломенных хижин поселился первый из тех, кого он мог бы назвать «собратом по несчастью». Темное время года — темные порывы. Точно так же, как ночь начинала душить в утробе день, мало-помалу забирая свое, так и первозданное естество топило в себе все, что старательно выстраивалось, дабы его сдержать. Голод, жадность, страх, — у каждого свое, — откусывали от здравомыслия кусочек за кусочком, пока не оставалось лишь вывернуть оболочку наизнанку. Потому накануне праздника Осеннего Равноденствия Джек выходил на дежурства раньше обычного: не в восемь утра, как сам же постановил, а в шесть, и заканчивал позже, после полуночи. Однако как бы он ни старался, сколько бы ботинок не истоптал, сколько бы кардиганов не порвал о цепкие ветви шиповника, наматывая по Светлому и Темным районам круги, он все равно не мог защитить всех. Рано или поздно инциденты случались. Самые разные, необязательно смертельные. Но никогда — такие, как сегодня.

Этот день не заладился с самого начала, несмотря на чудную погоду — теплую, но влажную, какая всегда стояла в Самайнтауне добрую половину года до середины зимы. Улицы золотили листья молодых каштанов, извивающихся на обочинах, как змеи, точно стремились уползти туда, где хотя бы раз их иссушит зной, скует мороз или заставит цвести первая оттепель. На остроконечных верхушках раскачивались соломенные куклы, — Джек не видел таких раньше, но нашел их очаровательными, с лоскутами пестрых тканей вместо юбок и нарисованными женскими лицами, — а чуть дальше, в начале Немой улицы, уже спозаранку дымили фургоны закусочных, готовясь встречать туристов. На их грилях вовсю коптились знаменитые самайнтауновские сосиски с соусом карри и кукурузные початки в домашнем майонезе с тертым пармезаном. Джек всегда проходил к ним как можно ближе, чтобы насладиться дивным ароматом специй, который тормозил даже сонные рейсовые автобусы из пригорода.

Один из таких, только экскурсионный, притормозил прямо на пешеходном переходе, где Джек как раз дожидался зеленого света, и ему пришлось преступно побежать на красный, чтобы проскочить раньше, чем замигают вспышки фотоаппаратов. Джека вовсе не удручало лишний раз принять геройскую позу, взять на руки чьего-нибудь сопливого ребенка или даже показать излюбленный туристами фокус с перекатыванием тыквы на плечах — его удручало то, сколь много времени это отнимало даже у того, у кого было все время в мире. И, конечно же, глупые пластиковые магнитики с его портретом в сувенирных, которые потом продавали за бесценок (почему они всегда дешевле, чем магниты с котиками?!).

С козырьков коричневых крыш и пенаклей Рябиновой улицы на Джека глазели горгульи и маскароны, слепленные на фасадах домов вместо номерных табличек. Джек пересек сначала саму улицу, а затем и кованный мост, делящий от нее Самайнтаун на две половины — Темную и Светлую. Над поверхностью Немой реки, шафрановой и мутной из-за выстилающих дно гнилых листьев, вились щупальца молочного тумана. Утро в Самайнтауне всегда укрывалось им, как фатой невеста, и Джек будто потянул за край покрывала, когда ступил с гладкой серой брусчатки на сырую землю, чтобы добраться до центра Светлого района в обход. Со спины ему кричали вороны, его старые друзья, что слетались на Старое кладбище в миле отсюда. Джек хорошо слышал их зов, как и зов бренных костей, забытых имен, пыльных руин. Одни из них кричали громче прочих.

«Я скоро навещу тебя, Роза», — ответил он им, глядя туда, где виднелись макушки расколотых надвое вязов и серый купол заброшенной католической церкви. «Но сначала мне нужно позаботиться о нашем доме, ты помнишь?».

И Джек двинулся тем же самым маршрутом, с которого начинался каждый его день вот уже на протяжении ста десяти лет, покуда ему не хватало ни смелости, ни фантазии придумать новый.

— Доброе утро, Джек!

Наташа встретила его как обычно — с кофейником в руке и рядом чашек, которые второпях наполняла одну за другой, не забывая подкладывать на блюдце коричное печенье. Весь сервиз — фаянсовый с голубой глазурью и кремовой геральдической росписью. Где-то уже проступали сколы и потертости, но посетители никогда не жаловались. Скорее всего, просто не замечали: когда ты оказывался внутри гигантской тыквы, последнее, что тебе хотелось рассматривать, так это посуду.

Джек по сей день гадал, что за краска покрывает внутренние стены кафе: приглушенно-рыжая, как натуральная овощная мякоть, и такая же мягкая, сахаристая на ощупь, да еще и с поблескивающими прожилками. Голландские печи из глазированной керамики по углам заменяли колонны, а под абажуром торшеров теснились аккуратные полукруглые столики, похожие на семечки. Венки из самоцветов так плотно заслоняли окна, что снаружи даже не пробивался солнечный свет. Из-за этого, если в кафе вдруг выбивало электричество, — а такое в разгар туристического сезона случалось повсеместно, — единственным источником света оставалась сама Наташа. Каждый день, в любую погоду и в любом настроении, она светила гостям своей напомаженной улыбкой, напоминающей карамелизированную тыквенную дольку, какие всегда доставлялись посетителям на подносе в качестве аперитива.

— Ты сегодня такой модник, Джек! — воскликнула Наташа, пока Джек примерялся рукой к бумажному стаканчику на краю стойки и проверял, насколько тот горячий. Шел пятый год, как Наташа выкупила бывший продовольственный магазин и превратила его в кафе «Тыква», но Джек все еще удивлялся, когда она ставила перед ним свежезаваренный черный кофе. По традиции всегда в одно и то же время — и всегда бесплатно.

— Ох, ты заметила? — Джек просиял, вытянулся во весь рост и раскинул руки, гордо демонстрируя Наташе свой новый тренч: блестящие аспидовые пуговицы, высокий ворот с наплечниками, строченные золотом манжеты. — Титания подарила! Сказала, в нем я буду казаться шире на фотографиях.

— Да-да, замечательный тренч, но... Я не совсем об этом, — И Наташа многозначительно обвела пальцем свое лицо.

Если бы у Джека тоже было лицо, то он бы покраснел до корней волос: стыд растекся воображаемым жаром в пустоте над шеей. Джек подорвался к вешалке, толкнул ее вместе с висящими на крючках куртками и прильнул к зеркалу. Оттуда на него воззрилась тыква — крупная и безупречно круглая, какие умели выращивать только на самайнтауновских фермах, вечных призерах всех национальных конкурсов. Треугольники глаз и кривой улыбающийся рот с зазубринами, откуда сочилась лишь дегтярная темнота, сколько не вглядывайся, Джек вырезал в ней собственной рукой. Но он определенно не обводил их женской помадой оттенка «порочная слива» (он знал название, потому что это была помада Лоры, которую она требовала дарить ей на все праздники) и не пудрил щеки толстым слоем красных румян.

— Франц! — вскричал Джек, как проклятие. — Когда только успел?!

Он действительно не помнил, чтобы забывал свою тыкву в коридоре или на кухне, где Франц мог бы бессовестно ее атаковать, но это определенно произошло. Удивительно, потому что Джек не расставался с тыквой даже во сне. Но вот когда требовалось принять ванну или надеть водолазку... Первое тыква не любила, — влага быстро превращала корку в отсыревшее месиво, — а второе на нее не налезало. Именно в такие моменты тыква становилась невероятной уязвимой и самой желанной вещью во всем доме. Франц покушался на нее давно, так что это был отнюдь не первый такой случай, но, пожалуй, самый вопиющий! Куда хуже маркерных усов и приклеенного сбоку бантика.

— Салфетку?

Джек с благодарностью принял из рук Наташи носовой платок и принялся тереть свое лицо до жалобного скрипа, пока с тыквенной корки не слезла не только помада, но и верхний слой кожуры. Затем Джек повертелся на месте, осматривая себя с головы до пят, проверяя, не прицепилось ли к нему где-нибудь еще вампирское коварство. Сложно было сказать, что хуже: то, что Джек разгуливал в таком виде по всему городу и даже заглянул в те самые закусочные фургоны, чтобы поздороваться, или то, сколько туристов из автобуса наверняка успело его «щелкнуть». Хотя, может, благодаря этом он наконец-то побьет рекорд магнитов с котиками...

— А я все думал, почему Лора улыбнулась мне с утра. Лора! Улыбнулась! — причитал Джек, пока возвращал тыкву на место: он так крутился из стороны в сторону, что она съехала в бок, и его резное лицо оказалось почти на затылке. — Я решил, что ей просто приснился хороший сон, ну, знаешь, вроде тех, в которых она душит нас всех подушкой... Уже тогда нужно было заподозрить неладное!

— Да ладно тебе! Ты всегда красавчик, Джек. Даже с макияжем! У нас тут прогрессивное общество, никто не осудит.

В такие моменты Джек начинал сомневаться, что Наташа и вправду обычный человек. Во-первых, она говорила, что спит по три часа в сутки, но выглядела при этом всегда с иголочки в своем накрахмаленном фартуке и милом рюшевом платье, из-за чего была замужем уже трижды. А, во-вторых, она всегда делала Джеку комплименты. Ну разве это не странно?

Он осмотрел себя в зеркале еще раз, более придирчиво. В те моменты, когда Наташа прилюдно называла его красавчиком, Лора обязательно добавляла, что он страшный и позорит весь Самайнтаун. Джек был достаточно умен, чтобы не верить ни тому, ни другому, но ему самому, по правде говоря, нравилось, как он выглядит. По крайней мере настолько, насколько это возможно, когда у тебя нет головы и есть некоторые комплексы на этот счет.

«Эй, смотри, Тыквенный Король!» — визжали дети, едва его завидев. Так Джека именовали на туристических брошюрках, которые бесплатно раздавали на автовокзале и железнодорожной станции вместе с булочками за пять центов. Взрослые называли его «парнем с отличным гримом», подростки — «тыквоголовым», а слишком суеверные старцы просто перекрещивались. Но всех их объединяло одно — они вечно пялились на Джека. Благодаря утомительному вниманию и стойкому иммунитету, выработавшемуся к нему, Джек в конце концов научился носить все, что пожелает. А желал он, назло миру, старомодные рубашки из секонд-хэнда с кружевными воротниками, вельветовые бриджи по щиколотку с подтяжками и классические черные дерби с отрезным носком. Все это, правда, только подчеркивало его болезненную худобу, узкие от рождения плечи и невысокий рост, но Джек и не пытался их спрятать. Он выучил давно, как имя каждого горожанина, мертвого и живого, умершего окончательно или восставшего: на него будут смотреть всегда и везде. Чтобы он не надел. Как бы не вырядился. Как бы не накрасился, черт возьми. Ибо пока у тебя нет головы, — или тыква вместо нее, или бумажный пакет, или кочан капусты (да, Франц примерял ему и такие варианты), — ты всегда и будешь парнем без головы. Не больше, не меньше.

— Слушай, Джек... Можно спросить у тебя совета? Кое-что на счет кафе.

Джек повернулся к Наташе со звуком «Хм?» и хорошо знакомым ему разочарованием, что не может высказать выражением тыквы свое удивление. Джек — символ города Самайнтаун, воплощение вечной осени, что обрела здесь свое пристанище, теневого мира, который здесь надорвался, и очарования, которое можно найти даже в самых жутких вещах. Но Джек точно не символ мудрости и дружеской поддержки — и того, и другого ему зачастую не хватало самому. А уж в бизнесе он не разбирался и подавно. Однажды Титания попросила его подсобить в цветочном и раздавать прохожим тюльпаны — по одному цветку в одни руки, чтоб горожане подивились, что тот стоит в вазе два месяца кряду и даже не увядает. Джек так увлекся, что к концу рабочего дня раздал даже те тюльпаны, которые предназначались уже для продажи. И дорогущие бурбонские розы, о которых не было и речи, тоже.

— В последнее время выручка немного... упала. Вот я и пытаюсь взять в толк, что не так с кафе. Оно будто захворало, понимаешь? — продолжила Наташа, и Джек вдруг обнаружил, что уже подпирает локтями стойку и участливо кивает, слушая ее со всем вниманием. — Может быть, качество продуктов испортилось... Я недавно сменила поставщиков, мне показалось, что из Светлого района тыквы приносят поспелее, но, может, они даже слишком спелые... Слишком сладкие?..

Тыквы. Джек медленно осмотрелся по сторонам, подмечая, что у кого из посетителей лежит в тарелках. В такой час, когда небо только-только превращалось из давящего монолита в жизнерадостный лимонный курд, народа было немного — человек десять от силы, в основном те самые туристы, которые привыкли сначала плотно завтракать, прежде чем приступать к осмотру достопримечательностей. Местные в «Тыкву» захаживали редко, ибо сколько не листай меню на пятнадцать страниц, сколько не шерсти закуски с десертами, тебе всегда принесут одно и то же. Вот и сейчас блюда, которые мельком пересчитал Джек на столах, не отличались разнообразием: миска с тыквенной кашей, тыквенный слоенный пирог, тыквенное рагу и, кажется, отбивные из тертой тыквы (но с ломтиками оленины!). Судя по ядреному цвету и стружке, грустно висящей на ситце стеклянного кувшина, какой-то бедняга даже пил тыквенный чай.

Джек поскреб пальцем выемку около импровизированного подбородка, улыбнулся, — точнее, он думал, что улыбается, и надеялся, что это слышно по его голосу, исходящему откуда-то из той же пустоты за вырезанной кожурой, — и ответил снисходительно:

— Ну... Знаешь... Я как-то слышал пару раз, что клиенты жалуются... Нет, интересуются, почему в меню нет ничего, кроме блюд с тыквой. Мисо-суп и тот с ней, нарезанной кубиками в бульоне!

Рука Наташи, разливающая только-только закипевший на газовой горелке кофейник по новым чашкам, зависла в воздухе. Из-за кухонных створок, где скворчали маслом сковороды, один из поваров позвал ее по имени... Но Наташа даже не откликнулась, в упор уставившись на Джеке. Эта коренастая женщина с мышиного цвета вьющимся хвостом и маленькими карими глазами, ничем непримечательная внешне, умела становиться поистине пугающей. Носогубные складки и морщины порезали ее лицо на дюжину злых частей, когда Наташа наконец-то вернула со стуком чайник обратно на горелку и взмахнула рукой, будто выметала Джека из кафе воображаемой метелкой:

— Что за глупости ты городишь? Нашим азиатским гостям нравится мисо-суп! Разве это не их традиционное блюдо? Я специально просила сына в библиотеке найти рецепт...

— Да нет же! Я не про сам суп, а про то, что в нем тыква...

— Тыква никакое блюдо не испортит! Нет, дело точно не в этом. Ох, если не разбираешься, Джек, то так бы сразу и сказал.

Джек со свистом вдохнул кофейный пар, а выдохнул его уже на улице, покинув кафе с охладевшим бумажным стаканчиком в руках и абсолютным недоумением. «Все-таки Лора права: я ужасный слюнтяй! Зато меня бесплатно угощают», — подумал он, мешая кофе деревянной палочкой, прихваченной по дороге. Аромат над ним вился терпкий, с приторно-ванильной сладостью сиропа и горечью тропических зерен средней обжарки. Наташа точно знала, какой кофе любит Джек — с целым букетом разношерстных нот, такой крепкий и густой, чтоб пронзал насквозь, как электричество. Оно, впрочем, неудивительно, ведь Джек и мог разве что нюхать кофе, но никак не пить.

— Ну что ж, а теперь за работу!

И Джек двинулся выверенным путем меж магазинов, где в нем обычно нуждались больше всего. На каждом углу он останавливался, чтобы кофе не расплескался, и подносил его к своей тыкве, позволяя дивному аромату окутать ее шарфом. Однажды Джек, поддавшись на уговоры друзей, все-таки попробовал угоститься напитком так, как это предполагалось, и не придумал ничего лучше, чем залить его струйку прямо в вырезанный рот. Авось, сработает, как тот трюк с исчезновением и появлением кошек, который демонстрировали для зевак джинны на Призрачном базаре. Затея, однако, оказалась фатальной — и для его рубашки, которая вмиг пошла пятнами, и для его кожи, которая слазила еще две недели, как у нагов* по весне. Заливать жидкость или пропихивать внутрь еду через шею тоже не получалось — в той попросту не было никаких отверстий. Как, кстати говоря, и шрамов с отметинами.

Будто вспомнив об этом, Джек забрался рукой под основание тыквы и поскреб шею пальцами. Поверхность у нее гладкая, точно мрамор, и такая же холодная наощупь. Быть может, потому что в теле Джека не было крови. А, может, потому что у него никогда не было и головы. Ведь иначе он бы нашел линию среза, к которой она примыкала раньше, не так ли? Словом, Джек даже не знал, пробовал ли когда-либо пищу или кофе на вкус по-настоящему. Но он любил представлять, какие они — и какой он сам, если его голова однажды отыщется.

Джек брюнет, блондин или шатен? Кудрявые у него волосы или же прямые? А какого цвета глаза? Наташа как-то обмолвилась, что представляет его зеленоглазым и рыжим, мол, это истинные цвета осени — зелень и огонь природы, в котором она сгорает. Тита же предположила, что Джек мог бы оказаться русым, как пшеница, а Франц сказал, что он однозначно лысый, как поля, когда приходит время жатвы. Сам Джек предпочитал думать, что волосы у него все-таки есть, но даже неважно, какие именно. Гораздо важнее лицо. Необязательно красивое, с острым носом и с точеными скулами, как у того же Франца, но, может быть, с припухшими губами, круглое, симпатичное хотя бы... Такое лицо вполне подошло бы его худощавому телосложению, как и веснушки с крохотной щербинкой между верхними зубами.

Ах, если бы у Джека и впрямь были зубы...

Он снова остановился на полушаге, но на этот раз не ради кофе, а ради фетровых шляпок за витриной торгового центра — единственного во всем Самайнтауне. Иногда Джек цеплял их на скрюченный тыквенный хвостик, пока те не срывал и не уносил раздраженный ветер. Джек никогда не пытался их поймать — просто провожал взглядом, наслаждаясь тем, что у него вообще есть взгляд. Джек видел, как видят все прочие люди (по крайней мере, был свято в этом убежден), а еще мог моргать, закатывать и закрывать глаза, которых у него не было; слышать звуки, хотя не имел ушей; и чувствовать те самые запахи, которые стали единственной его отдушиной. Когда-то он решил, что все это уже дорогого стоит для парня, у которого по логике не должно быть даже мозгов, и решил радоваться тому, что имеет. Даже если сложно. Даже если иногда кажется, что оно не имеет никакого смысла.

Джек прошел до бакалейной лавки, где обычно в начале сентября как раз ремонтировали крышу после затяжных летних дождей, и отдал первому встречному выдохшийся стаканчик с кофе, который уже отдал ему все свои запахи. Затем Джек завернул за угол...

И чуть не наступил на тыкву с голубой свечой.

— Ой, осторожно! Мы переставили их, чтобы починить лестницу. Прости!

Джек отшатнулся к дверному проему лавки, откуда вышел тучный пекарь с тестом, налипшим на пальцы, и белым кондитерским колпаком. Джек глянул на него мельком, а затем снова посмотрел на тыкву — совсем крохотную по сравнению с его, но один в один с такой же рожицей. Из той, однако, текла вовсе не тьмы, а холодный зернистый свет. Голубой, как само пламя жемчужной свечи, вставленной внутрь, горящей, но не сгорающей. Все свечи, подожжённые от той самой, — Роза прозвала ее Первой, — были такими. Благодаря им тыквы никогда не портились, не гнили и не порастали плесенью, будто были сделаны из папье-маше. На пороге бакалейной лавке таких всегда стояло три, а чуть дальше, у входа в парикмахерскую — четыре. У ворот музея кукол же и вовсе собралось целых восемь вместе с тюками сена и марионетками. Все они смотрели на Джека по-своему: кто-то зловеще, кто-то с насмешкой, а кто-то с пониманием, словно разделял его ношу. В каком-то смысле так оно и было, ведь каждая такая тыква хранила в себе кусочек такой же несгорающей души.

— Все нормально. Даже если раздавить одну, ничего не случится, — отмахнулся Джек и перекатился с пятки дерби на носок, взирая на двухэтажную бакалею: одновременно и магазин, и жилище, где наверху обосновались хозяева. Ремонт здесь явно шел капитальный: вход завалило банками с краской, а с потолка свисала старая шпаклевка и ржавые провода. — Нужна помощь?

Пекарь кивнул и счастливо улыбнулся.

«Я держу свое обещание, Роза. Я забочусь о нашем доме».

А домом для них был весь Самайнтаун. И точно так же, как каждая родная тебе комната заслуживала уюта и чистоты, так и каждый магазинчик, кафе и салон заслуживали помощи. Джек оказывал ее, посильную и нет, простую и тяжелую, но всегда безвозмездную. Разобрать стеллажи в букинистической лавке, чтобы продавцы могли спокойно обслуживать посетителей? Без проблем! Разносить весь день письма по домам, потому что почтальон подхватил ангину? Да, конечно. Погладить и повесить шторы бездетной старушке с радикулитом, снять с дерева кошку или сходить в магазин? Джек может и это. Его работа — город, и совсем неважно, о чем и каким голосом он просит.

Но, несмотря на то, что Джек всегда отказывался от платы, его всегда же упрямо пытались вознаградить. Раз не деньгами, то свежеиспеченным хлебом, новыми книгами, только вышедшими видеокассетами, вязаными носками и даже картинами, благодаря которым его холл с годами стал напоминать домашнюю галерею. Больше всего Джек любил антиквариат — старые сломанные вещицы, предназначение которых никто уже не знал и не помнил, но которые выглядели интересно. Прямо как он сам. Надаренное Джек исправно тащил домой и вываливал на обеденный стол перед тремя соседями, чтобы они помогли пристроить ему каждую из «благодарностей», нужную и не очень. Порой на горожан нисходила такая щедрость, что руки у Джека начинали отваливаться уже к обеду. Тоже самое произошло сегодня, когда после бакалеи он решил заглянуть в хозяйственный магазин через дорогу, где у старой миссис Харрис вечно перегорали лампочки. А затем Джек проведал строительство новой ветеринарной клиники на Скучающей аллее и обнаружил, что та уже почти готова к открытию, вот только некому вынести производственный мусор. После этого он побывал на рынке, где расфасовывал кабачки и свеклу по ящикам; на перекрестке возле пожарного отделения, где школьник пытался прикрутить велосипеду слетевшее колесо; и, наконец, в сквере у главного фонтана, где девушка плакала, потому что потеряла золотистого ретривера, сорвавшегося с поводка в погоне за симпатичной подружкой-чихуахуа.

Привыкший к самым разным поручениям от мелкого «принеси-почини» до «не мог бы ты найти мне нитки из конского ворса, Джек?», он любую работу выполнял за считанные минуты. Потому и обогнул весь Светлый район уже к полудню, а затем, не делая остановок, сразу же отправился в Темный. Тот располагался ближе к дому и порой занимал куда больше времени. Возможно, потому что улицы здесь, в отличие от благоустроенных и спроектированных лично мэром улиц Светлого, когда-то появились сами собой, а потому по сей день плутали, как им вздумается. Они водили несведущих в Самайнтауне кругами, ловили их в темные подворотни и тупики, словно играли в чехарду, меняясь местами по несколько раз за сутки. Можно было идти по широкому тротуару и вдруг провалиться в болотные топи посреди дикой поросли леса, огибающей Темный район кольцом. А можно было оказаться заложником слепящих неоновых вывесок, которые смотрелись почти противоестественно на готических домах из красного кирпича с лепниной. Словом, Темный район любил удивлять. Он появился первым, — задолго до того, как Самайнтауну стало слишком тесно на одном берегу и он переполз через реку на соседний, — и по-прежнему воплощал в себе то сокрытое и искомое, что однажды и заставило поселенцев со всего света отстроить его.

Кованые ворота щелкали, как пасти бездомных черных собак, шныряющих по мясным лавкам. Джек прошел по Неспящему перекрестку, вдоль и поперек усеянному клубами, кабаками и театрами. Там, где когда-то давно Джек помнил ветхую конюшню, теперь подбочинился мигающий бар, где собирались вампиры и посредственные рок-музыканты. Там же готовили легендарный коктейль "Ихор", один бокал которого заставлял тебя видеть призраков, а три, по слухам, уже стать одним из них. Учитывая, что туристы стекались в Темный район только по вечерам, когда заканчивались экскурсии и начиналось настоящее представление, именно в Темном районе нынче и предпочитало жить большинство тех, кто эти представление устраивал. Наверное, не стоит удивляться, что все дрянные события происходили именно здесь — между этими самыми переулками, куда не проникал свет болотных фонарей и где мусор хрустел под ногами, как кости на Старом кладбище.

Самайнтаун — сердце Джека, его улицы — руки и ноги, дома — глаза, которых нет. Джек всегда чувствовал, — нет, знал, — когда что-то где-то происходит. Как невозможно не почувствовать, что в подушечку пальца вонзилась игла, так и Джек не мог не ощутить, когда в Самайнтауне происходило неладное. В такие моменты беспокойство в нем зрело, как гнойник, и он неизбежно откликался на зов. А город умел звать громко. Он дергал Джека за рукава, вертел им туда-сюда, тянул за ноги невидимой проволокой, пока тот, будто пастуший пес, не оказывался за спиной у отбившихся от стада овец. Это походило на игру в «холодно-горячо», только Джек всегда оказывался там, где нужно. И там, где не нужно, тоже.

— Титания?

Между кинотеатром «Плакальщица» с отклеивающейся афишей нового фильма «Городские легенды» и храмом, где по воскресеньям собирались жрицы вуду, по вторникам — виккане, а в среду и другие дни невесть кто еще, переулок располагался особенно узкий и длинный, точно птичья жердь. Нехарактерно высокие для Самайнтауна здания с фигурными щипцами* нависали сверху, словно тоже пытались рассмотреть происходящее между ними; то, что упорно скрывал от прохожих мерцающий гламор. Несмотря на то, что сплетен тот явно был второпях или даже непроизвольно, — уж больно зыбким выглядел и колыхался, — даже Джек не увидел бы сквозь, не приди он сюда намеренно. Водостоки после прошедшего ночью дождя журчали, и пахло прогорклым попкорном со скисшим пивом. Джеку было бы некомфортно останавливаться здесь даже для того, чтобы просто завязать шнурки, не говоря уже о чем-то вроде того, чем занималась парочка возле мусорных контейнеров. Сначала Джек принял два их силуэта за один, настолько тесно они переплелись друг с другом, но когда пригляделся...

Влажные звуки поцелуев. Ниточка слюны, тянущаяся между сомкнутыми губами. Джек понял, что звуки слишком хлюпающие, а ниточка слюны — багровая, позже, чем следовало.

— Тита? — повторил Джек, проходя вперед, сквозь надорванную и дрожащую от ужаса завесу в темноту, чтобы убедиться.

Да, это определенно была она. По Темному району гулял ветер, но в переулок он не заходил, словно страшился, что выйти обратно уже не сможет. Однако вороная копна волос, словно пролитые до самого подола юбки чернила, все равно развивалась сами собой. Танцующие от желания, покорные воле, локоны ползли и обвивались, держали крепко, как осьминожьи щупальца. Высокий и плечистый мужчина в их тисках даже не мог пошевелиться. Он стоял спиной, полностью закрывая собой Титанию, поэтому Джек смог разглядеть лишь блеск ее черных острых ногтей по два дюйма каждый и то, как они проминают ткань его серого пиджака на спине, оставляя в самой ткани дыры, а в коже — кровавые серпы. Мужчина уже даже не брыкался. За те сорок лет, что Титания прожила в Самайнтауне, Джек давно выучил, как именно это происходит. Плененные сначала кукольным личиком и женственными формами, а затем — фейскими чарами с убойной дозой феромонов, мужчины даже не замечали, как под страстью обнажался первобытный голод. Все, что оставалось Титании — это набросить силки на вконец отупевшую дичь. Но Джек знал, что в том нет ее вины: охота Титании — ничто иное, как такая же потребность, как пить или дышать. Зверь, неизбежно пробуждающийся из спячки по весне, или древо, которое падает от удара молнии, потому что должно упасть. Титания подчиняет природу в той же мере, что подчиняется ей сама, поэтому выбор у нее не велик. Все, что она может в такие моменты — это бежать.

Или поддаться, если рядом нет никого, кто мог бы ее остановить.

— Титания!

Подарки горожан посыпались у Джека из рук. Он рывком бросился вперед, нырнул в тени, которые вдруг окрасились в красный. Жаркие поцелуи стали укусами, нежные объятия любовницы — медвежьим капканом, ломающим кости. Мужчина даже не успел закричать, окованный чернильными волосами по рукам и ногам. В темноте блеснул длинный язык Титании, рисующей полоску на выгнутой мужской шеи под кадыком, где уже спустя секунду та неожиданно преломилась и разошлась по швам. Пальцы Титании зарылись в каштановых волосах и случайно вошли мужчине прямо в затылок, пробив черепную коробку. А затем она рефлекторно потянула его на себя.

Страсть Титании всегда была смертельной.

— Ох, нет... Нет, нет, нет!

Оторванная голова покатилась к ногам оцепеневшего Джека с глухим стуком, с каким шмякается на траву перезрелое яблоко. Кровь брызнула из порванной артерии, разлетаясь брызгами по асфальту и белому лицу Титании. Ее острые, как зубцы вилки, зубы можно было пересчитать все до последнего, настолько широко она открыла рот — сначала в хищном оскале, а затем в беззвучном крике. Даже в покое совиные глаза Титании казались непропорционально большими для ее мелких черт, но сейчас же и вовсе превратились в два лунных диска. Зрачки сузились, будто вообще исчезли.

— Нет... Что я наделала... Ох, Пресвятая Осень... Артур!

Между ботинками Джека змейкой поползла темно-бардовая кровь. Извивающиеся волосы Титании сползли с обезглавленного тела, отхлынули назад и прилипли к ее перепачканному лиловому платью. Только тогда тело мужчины накренилось в бок и наконец-то упало плашмя в ту же лужу, которая образовалась под ним. Хлюп!

— Джек, Джек! Я не хотела, Джек...

Он видел это уже не в первый раз. Он не в первый раз пытался все исправить. Иногда получалось, а иногда, как сейчас, нет. В такие моменты Джеку приходилось перешагивать багровые реки и радоваться, если они растекались где-нибудь в таких подворотнях, как эта, а не в спальне Титы, где потом приходилось долго отстирывать постельное белье и вызывать химчистку. Но надо отдать Титании должное: она хорошо держалась. Кажется, в последний раз подобное случалось года два назад... Тогда же Титания поклялась ему, что на сим с попытками наладить личную жизнь покончено: мол, если не может ходить на свидания так, чтобы с них вернулась не она одна, то не будет ходить вовсе. Ну, разве что только на первые... Самые невинные и безобидные, где вас разделяет сервированный стол и где не бывает ни поцелуев, ни даже держаний за ручку. И то, и другое слишком бодрило инстинкты, не говоря уже о большем. Что пошло не так в этот раз и почему Титания вообще оказалась здесь, в Темном районе, когда ее рабочий день в Светлом был в самом разгаре, Джек не имел ни малейшего представления. И не то, что хотел бы выяснять это, если честно, но Титания в приступах истерики, неизбежно следующих после приступов голода, всегда тараторила без умолку:

— Артур уговорил меня пойти на дневной сеанс «Городских легенд», и я согласилась. Подумала, мол, это ведь куда безопаснее, чем ночные встречи после работы, верно?.. Мы купили попкорн и лимонад, а в зале было так темно и душно... Артур начал передразнивать персонажей и пародировать их голоса! Я так смеялась! Оказывается, он знает сотню фильмов наизусть, даже «Городские легенды» успел посмотреть трижды, хотя они вышли только месяц назад. Такой очаровашка! Мы поцеловались. Я собиралась просто попрощаться после титров и уйти, но... Но все как-то завертелось... Слишком быстро... Мы оказались здесь, Артур сам меня сюда потащил. Я не ожидала, что мы так увлечемся. Как думаешь, Джек, он ведь простит меня? Простит, правда?

Титания наконец-то замолчала и сбросила с себя руки Джека, когда он переступил через труп и потянулся, чтобы обнять ее утешительно. Волосы Титы рассыпались по плечам, точно самые обычные, зрачки вернулись к прежнему размеру, но менее дикой выглядеть от этого она не стала — мешало алое пятно вокруг рта. Даже с прямой челки, заканчивающейся аккурат по линии тонких бровей, капало. Из-под нее на Джека смотрели два остекленевших серых глаза. Обычно они светились только в темноте, — первое время Франц визжал, как девчонка, если Титания спускалась среди ночи попить воды, — но сейчас их свечение слепило тоже. Серебро в них приветствовало мужскую кровь, которую неустанно жаждало с тех пор, как Титания впервые вкусила ее еще на заре веков.

Она отодвинула Джека в сторону, присела на корточки возле тела и принялась безуспешно разглаживать складки на его измазанном костюме.

— Артур, милый, мне так жаль... Ты злишься на меня? Злишься, я понимаю... Но и ты пойми... Я не нарочно...

Джек неслышно застонал. Это было даже более утомительно, чем уборка — выводить Титанию из транса, в который она каждый раз впадала, начиная лелеять труп в объятиях и причитать, словно не обезглавила его, а наступила на ногу в трамвае. Лора советовала Джеку не обращать внимание на это, но он не мог — сердце-то разрывалось при виде бедняжки! Тем более, бредни Титании и муки совести были всяко лучше, чем ее бесконтрольные рыдания. Второе обычно наступало после, уже дома.

— Тита, посмотри на меня. Ну же, подними голову... Нет-нет, свою голову, а не его! Просто смотри на меня, ладно?

Джек снова взял ее за плечи, поднял с мокрого асфальта и повернул к себе все тем же неживым, кукольным лицом, белым и прекрасным. Смешиваясь с кислотой пролитого пива и жженным сахаром попкорна в мусорных баках, железистый запах крови становился просто невыносимым. В такие моменты Джек жалел, что все-таки ощущает запахи, но вдвойне радовался, что у него нет рта, иначе он бы точно вытошнил. Покосившись на занавесь гламора и убедившись, что тот по-прежнему держит переулок взаперти от всех прохожих и туристов, Джек снова посмотрел на Титанию серьезно. Настолько серьезно, насколько вообще могла смотреть тыква.

— Как у Артура фамилия?

— М-Мор, кажется...

— Артур ведь не местный, да? Умоляю, скажи, что не местный...

— Нет, конечно же, нет! Я ведь обещала. Мы познакомились в цветочном, — проблеяла Титания едва внятно. — Он пришел купить букет для тети... Приехал в город на юбилей.

— Хм, тогда за местного и впрямь не считается. Фух. Славно!

Джек — символ города Самайнтаун... И его защитник. Защитник города и всех жителей, но не тех, кто приезжает сюда поглазеть на достопримечательности, отведать куриных сосисок или к родственникам на пару-тройку деньков. Даже при всем желании и доброте душевной, — которую даже Артур не поставил бы под сомнение, доведись им познакомиться при других обстоятельствах, — Джек не смог бы защитить всех на свете. Поэтому он и выбрал защищать только жителей города — или от них, если одно не начинает противоречить другому. А коль же такие инциденты случались... Ну, что ж, они случались. Единственное, что он мог сделать — это навсегда стереть их из истории Самайнтауна, как любых других его врагов.

Джек всегда будет охранять свой дом — и тех, кого зовет семьей, пусть и не вслух, в первую очередь.

– Тита, – ласково позвал он, приподнимая пальцем ее подбородок с отпечатками кровавых поцелуев, которые оставил той Артур на прощание. К тому моменту, как Джек все обмозговал и принял решение, она уже снова укачивала труп и бормотала ему в обрубок сердечные извинения. – Давай ты положишь мистера... Э... Мора на место, и я отвезу тебя домой? Что скажешь?

– Извини, Артур, мне надо идти. Друг говорит, что дома ждут дела, – После недолгих уговоров, Титания шмыгнула носом и медленно опустила безголовое тело мужчины обратно на землю, подперев им парочку баков. Лужа под его спиной звонко чавкнула. – Мы ведь сходим на ещё на одно свидание, точно-точно? Если что у тебя есть мой домашний номер, позвони...

Джек закивал часто-часто в знак поддержки, хотя очень сомневался, что Артур действительно ей перезвонит. С некоторыми усилиями, но он оторвал Титанию от тела ее незадачливого ухажера и, укутав ее в свой теплый тренч, посадил ту в пойманное на углу такси.

— Барбара, — вздохнул Джек затем, стоя в одиночестве над телом и пытаясь разглядеть, куда же закатилась оторванная голова. — Не могла бы ты позвонить Лорелее, пожалуйста?

Тень отзывчиво задрожала у его ног, подчиняясь.

***

Темных и узких переулков в Темной половине Самайнтауна действительно было немерено. Над тем, в котором Лорелея ждала Франца, теряя терпение и драгоценное время, горела неоном вывеска в форме сердечка, будто бы насмехаясь над тем, что не было ни у той, ни у другого. Средь белого дня, когда большинство баров были еще закрыты, здесь либо ждали их открытия, либо мочились на забор. Тот тип, которого они оба поймали сегодня, принадлежал одновременно к двум категориям. Он походил на торговца проклятыми предметами, какие покупают ревнивые жены, чтобы устранить любовницу, или школьные изгои, которые хотят посмотреть, как у их обидчиков медленно выпадут зубы и глаза. Его пальто, увешанное цепями и маленькими мешочками, пришитыми к внутренней подкладке, бренчало, когда он шатался взад-вперед на одном месте. Он даже не успел обернуться, когда Лорелея запела, а теперь и вовсе не представлял для нее ни угрозы, ни интереса. Обычный торговый автомат с едой, которым они вынуждены воспользоваться по пути.

— Фу! От него воняет, — пожаловался Франц, толкнув мяклого торговца на расстояние вытянутой руки. — Ты что, не могла найти кого-то поопрятнее?

— А ты случаем не охренел, а? Я вообще не обязана помогать! Ты настолько жалок, как вампир, что и такого бы поймать один не сумел. Так что жри, что дают.

Франц скорчил гримасу, полную отвращения, и Лора ухмыльнулась. Это было единственное, почему она каждый раз соглашалась помогать — чтобы посмотреть, как он страдает. Не то, чтобы она целенаправленно выбирала худшего из худших ему на ужин, просто ей везло на «легкую добычу»: пьянчуг, наркоманов, извращенцев, девственников, любителей азартных игр или оккультистов. Все они были одинаково хорошо восприимчивы к чарам, от которых у Лоры теперь стоял привкус желчи на языке и першило в горле. Не пришлось даже торчать у телефонной будки, притворяясь, что она не может открыть дверь и протиснуться внутрь, как делала это обычно. Чем плохо искать легкие пути?

— Давай же! Сколько мне еще здесь торчать? Проект уже завтра сдавать надо, потом репетиция, к концерту готовиться надо... У меня нет времени нянчиться с тобой!

— Да ладно, с каких пор ты стала так ответственно подходить к репетициям?

— Просто заткнись и приступай!

— Уф-ф, ладно.

Франц глубоко вздохнул, будто набирал в легкие побольше свежего воздуха, прежде чем задержать дыхание и приблизить мужчину к себе за шкирку. Тот почти повис в воздухе, царапая носками асфальт, и Франц аккуратно отклонил его голову в сторону, так, чтобы на жилистой шее проступила толстая пульсирующая венка.

Неоновая вывеска осветила лицо Франца и два обнажившихся клыка.

Неоновая вывеска мигнула, когда он вонзил их в чужую плоть.

Лорелеи не доставляло удовольствия смотреть на вампирские пирушки, поэтому она откатилась в сторону и предпочла развернуться к вывеске спиной. Сумка на поясе выбрировала, посылая сигналы тревоги по той части ее тела, которая еще могла чувствовать. А это определенно была тревога — по другим поводам этот чертов телефон никогда не звонил.

— Она снова кого-то убила, да? — Лора спросила в лоб, увидев высветившееся на черно-белом экране имя, и мысленно ответила на свой вопрос сама: да, определенно убила. Иначе Джек не мычал бы в трубку так долго, что она успела дважды надуть и лопнуть во рту клубничную жвачку.

— Ну, не то чтобы убила... — раздалось в конце концов из динамиков. — Голову оторвала.

— О, ну да, это совсем другое. Полиции так и скажем?

— Никакой полиции, Лорелея! — Джек вскрикнул, и Лоре даже пришлось отнять телефон от уха, чтобы не оглохнуть. — Просто позвони Ральфу.

— Да знаю я, знаю. Целлофановые пакеты и лопаты лежат в багажнике. Франца к тебе отправить?

— Ага. Буду очень признателен.

Джек сбросил вызов раньше, чем она успела спросить что-то еще. Лора спрятала телефон, — единственный в городе с доступом в новомодный Интернет, кстати, но, к несчастью, один на двоих вместе с Францом, — и нетерпеливо постучала костяшками пальцев по подлокотнику кресла. Под колесами коляски захрустело битое стекло.

— Франц, ты там скоро? Ты нужен Джеку на Старом кладбище. Эй, Франц?..

Погруженная в мысли, Лора несколько раз крутанула резиновый обруч и проехалась по надколотой винной бутылке туда-сюда, давя ее в мелкую блестящую крошку, пока вдруг не обнаружила: кроме этого хруста в переулке больше не раздается ни звука. Конечно, вампиры всегда пьют тихо, — в позапрошлом году даже устроили конкурс, кто выпьет больше людей в доме, оставшись при этом незамеченным, — но не настолько. Лора содрогнулась, уже догадываясь, что увидит, когда обернется.

Неоновая вывеска снова мигнула — и потухла, будто не захотела смотреть на это.

— Лора... Мне что-то нехорошо...

Лорелея снова дернула колеса и сделала разворот. Франц держал мужчину цепко, за ворот куртки. Руки завороженной жертвы безвольно висели вдоль тела, как у тех обрядовых кукол из бисера, которые все уличные торговцы любили толкать туристам под видом сувениров. По выгнутой стекала кровь. Мелкие рубиновые бусины собрались под кадыком, где зиял свежий укус, и Франц внимательно следил взглядом за их скольжением, будто пытался замедлить. Он немного пошатывался, словно его тоже загипнотизировали, и испачканный рот хлопал, открываясь и закрываясь, как у выброшенной на берег рыбы.

— Какого черта ты зеньки свои вытаращил, придурок?! — заверещала Лорелея испуганно.

— Я... Я услышал, что звонит Джек и...

— Нет-нет! Не смей падать в обморок, Франц! Тебе еще домой меня везти, слышишь?

Но он, кажется, уже ничего не слышал. Если бы она не была прикована к инвалидному креслу, то вскочила бы и насильно опустила ему веки, пока еще не поздно, а затем отвесила пару пинков под задницу для профилактики. Они договаривались так: жмуришься, кусаешь, глотаешь, бросаешь. Затем вслепую достаешь из кармана платок и вытираешься, стараясь не думать о том, что именно ты вкушал и делал. Это был единственный способ для Франца питаться, когда жажда скручивала ознобом и судорогой прямо в постели, и становилось совсем невмоготу. Ведь иначе...

— Да твою мать, Франц!

Он накренился в бок с глухим стоном и рухнул на землю вместе с торговцем, которого по-прежнему держал в руках.

***

И вот так они оказались здесь.

— Хочешь сказать, ты так и не поел перед тем, как приехать? Я тебя целый час у ворот дожидался!

— Ну так я целый час в отрубе и валялся! Пока оклемался, пока Лору до дома довез, пока пакеты в багажнике нашел... Ради всего святого, ну не смотри на меня так своими тыквенными дольками! Я же не виноват, что крови боюсь. Ты просто не знаешь, как это унизительно, когда твоя еда тебя нокаутирует. Вот представь, если бы все люди боялись сэндвичей...

Джек цокнул, но продолжать спор не стал. За этим всегда следовал долгий и нудный скулеж о том, какой Франц несчастный, и как ему не повезло со столь неудобной для вампира фобией, за которую его то и дело все обижают. Джек не собирался проникаться к нему сочувствием, — не заслужил после того, как разрисовал его тыкву, — но волей-неволей жалел. Особенно после того, как тот задрал узкие джинсы и продемонстрировал ему синюшные ноги в полоску, очень напоминающие следы от колес Лорелеи: похоже, она проезжалась по нему до тех пор, пока тот не очнулся. Ужаснувшись, Джек позволил Францу полчаса прохлаждаться на краю могилки, плакать и курить, а сам тем временем продолжил копать. Почва, сверху рыхлая и пропитанная дождем, к глубине становилась суше и плотнее. Хорошо, что в этот раз они выбрали могилу старую и безымянную. Молодые гробы всегда баюкали жуки и белые черви, — освободители души из плоти, — а старые нянчила лишь сырая земля.

Выдохнув облако ментолового дыма, Франц затушил сигарету о черенок своей лопатки и, подхватив ту в руку, спрыгнул обратно к Джеку вниз. Поднявшиеся брызги грязи окропили неуместно белые кроссовки. Его черная куртка из мягкой кожи, которой он дорожил больше всего на свете, предусмотрительно висела на надгробии чуть дальше, в то время как водолазку жалеть смысла уже не было — на воротнике уже расплывалось кровавое пятно после прерванной «трапезы». Длинные растянутые рукава цеплялись за плетенные фенечки и железные кольца, а замшевая кепка сползала на глаза. Франц чертыхался, поправляя и то, и другое, но снять не мог: в любой момент из-за серых туч могло выглянуть солнце и обжечь нежную кожу. Благо, что не сжечь, как в случае с обычными вампирами, которых Франц искренне называл везунчиками: им было достаточно трех-четырех прямых лучей, чтобы рассыпаться в горстку пепла.

— Ну вот! Кажется, мы уже близко.

Джек взбодрился, а Франц заворчал, когда копать сделалось тяжко до одури. Им буквально приходилось вонзать лопаты, как копья, и по несколько секунд налегать на них, чтобы отковырнуть по куску застывшей земли и вытрясти ее наверх. Гроб будто намеренно прятался от них и то и дело проваливался куда-то вниз, когда Джеку начинало казаться, что они вот-вот доберутся до цели. Ветер шелестел черным целлофановым пакетом, свисающим с края ямы, будто подгонял их. Перевязанный в несколько слоев бечевкой, чтобы ни одна конечность не торчала, труп покойного ухажера напоминал сосиску, какой Джека как раз пытались отблагодарить сегодня в бакалейной лавке. Сквозь пакет проступали очертания скрещенных на груди рук и швейцарских часов на запястье. Франц разочарованно цокал языком, причитая, что Джек не додумался их снять.

— Наконец-то!

Когда Джек уже и сам перестал чувствовать руки, — вены и жилы вздулись от напряжения, под ногти забилась могильная земля, — лопата Франца наконец-то натолкнулась на твердое дерево и издала характерный металлический звон. Он тут же заработал ей в несколько раз усерднее, перебрасывая через плечо комки разрыхленной грязи, чтобы выудить на свет красную, пошедшую плесенью и трещинами крышку с железным крестом. Франц тут же уронил лопату, сморщился, как изюм, и попятился назад, пока не натолкнулся спиной на земляную стену. Тогда Джек загородил гроб собой и принялся заканчивать сам. Лопата со скрипом вошла в расщелину, а затем Джек надавил, сорвал крышку и сбросил ее крестом вниз.

— В тесноте да не в обиде! — захихикал Франц, когда они вместе затаскивали целлофановый сверток в оббитый бархатом гроб, откуда развалившийся на части скелет удивленно таращил на них пустые глазницы. — А этот приятель явно был богачом в прошлом. Аристократ какой?

— Священник, — ответил Джек только, чтобы не тратить время на пустую болтовню, и принялся утрамбовывать все конечности трупа так, чтобы он поместился. Скелету и впрямь пришлось немного потесниться для этого. — А где... — Джек завертелся на месте. — Где его башка?

— Что? — переспросил Франц, уже закуривая новую сигарету, словно поощрял себя за проделанную работу. — А она разве отдельно была?

— Ты издеваешься? Это же Титания! Конечно, отдельно. Я рядом ее положил! — Джек ухватился руками за край ямы и подтянулся вверх, выглядывая на поверхность.

— Ну, значит там и лежит. Не гномы же ее укатили! Хотя, может, гули*, — насмешливый тон Франца стал серьезнее. — Ты же не видел здесь гулей сегодня, я надеюсь?

— Их Ральф уже давно неопознанными телами кормит. Да и гули больше не крадут, они нынче хорошо воспитаны, так что не надо наговаривать.

— Посмотри за клумбой. Той, что справа.

— О, нашел!

Джек разгреб сухие листья, под которыми затесалась замотанная в целлофан, как леденец, голова, вернулся в яму и забросил ее к остальным останкам. Крышка гроба закрылась с жалобным скрипом, и Францу снова пришлось отвернуться, чтобы не смотреть на крест, пока Джек не присыплет его землицей сверху. Грязь уже забилась ему не только под ногти, но и в обувь, в носки и даже, кажется, в прорези на тыкве. Зато тело несчастного наконец-то обрело покой, и Джек чувствовал себя крайне довольным, когда вылезал из ямы следом за Францом, держась за его протянутую руку и кряхтя.

— А теперь домой, — обрадовался Франц.

— Нет, а теперь закапывать.

— Бли-ин!

И они потратили еще около двух часов, чтобы не только завалить вырытый гроб землей, но и сравнять эту землю, как следует, а еще забросать опавшими листьями так, будто ее никто никогда и не трогал.

«Я, ты, он, мы, вы, они...».

Гравированная табличка из бронзы отражала затухающий горизонт. В ее поцарапанной поверхности отражались и стволы могучих вязов, по-прежнему нагоняющих на Джека ностальгический сон, и ряды мраморных надгробий со статуями, перемолотых временем и безвозвратно забытых. Старое кладбище на то и старое, чтобы его посещали все реже и меньше, в отличие от Нового, и чтобы тропы здесь зарастали осокой и дикой гвоздикой, путались и лихорадили, необузданные, звериные. Иногда в кустах шиповника мелькала рыжая шкурка лисицы, а иногда — пятнистая, барсучья. Вязовый лес уже давно стал кладбищем, а кладбище стало лесом. Еще с той поры, как Джек впервые очнулся здесь, не помня ничего ни о себе, ни о мире вокруг. Возможно, поэтому это место и казалось ему таким уютным и родным, что ему даже не хотелось его покидать. Он шел к выходу медленно, прогулочным шагом, в отличие от Франца, нетерпеливо несущегося впереди.

Тот нес на плече сразу обе их лопаты, все-таки сняв кепку, чтобы поднявшийся ветер не сделал это сам. Взъерошенные локоны рассыпались по плечам — неравномерно длинные снизу и короткие сверху, как шапка. Хотя Лора говорила, что с этой прической он похож на медузу, и рьяно доказывала, что она женская, Франц ни разу не сменил ее за все сорок лет, что жил на свете в качестве вампира. Только перекрашивался иногда, пока не заразился от Титании любовью к черному и не остановился на таком темном, что темнее были лишь его легкие от слоновьего количества выкуренных сигарет. Волосы его цеплялись цеплялись за две симметричные круглые серьги в его ушах, по-женски длинные пушистые ресницы и пластыри, рассосредоточенные по лицу. Один — на переносице и телесного цвета, два — на щеке, яркие, словно детские. Джек без удивления отметил, что в пластырях даже костяшки его пальцев. Франц знал, что заживает паршиво, ведь также паршиво он пьет людскую кровь. Поэтому пластыри оставались даже тогда, когда заживали раны — он просто переклеивал их с места на место, ленясь каждый раз ходить за аптечкой.

Вот и сейчас Франц снял один, чтобы залепить им свежую рану на указательным пальцем: по пути через кладбище к ним с Джеком выглянула белка, и вместо ореха Франц попытался подсунуть ей свой окурок. Радуясь, что, возможно, скоро он умрет от бешенства, Франц сощурил глаза, что стали на десять тонов бледнее крови. Почти оранжевые и настолько тусклые, что любой другой вампир давно бы сошел с ума от жажды и позора на его месте.

— Слушай, а почему ухажеров Титании каждый раз закапываем именно мы? — спросил Франц в какой-то момент, пиная мелкие камни гравия, подворачивающиеся им на тропе. По правую от них сторону редели могилы, по левую — поросли красного плюща. Как две границы, отделяющие мир живых от мира мертвых. Правда, в Самайнтауне и то, и другое сосуществовало вместе — настоящих границ не было нигде.

— А кому еще это делать? Лоре? — отозвался Джек насмешливо, повернувшись к другу в пол-оборота.

— Хм, если прикрутить к ее колесам лопасти, то могло бы получаться быстрее, чем у нас, — Франц засмеялся так громко, что разбуженные дрозды всколыхнули вязы. Только над своими шутками он и смеялся в принципе. — Ну, а если серьезно... Никто, кроме Титании, не убивает, но никто же, кроме нее, и не разбирается потом с последствиями! Отчего такая несправедливость, а? Почему ей хотя бы раз раз самой своего мужика не закопать? Уверяю, копание могил отменно учит сдержанности. Давай просто попробуем как-нибудь?

— Ох, Франц, ты такой грубиян! Женщины не должны копать могилы, чтобы хоронить своих любовников, понимаешь? — ответил Джек ему снисходительным тоном. — Это сугубо мужская работа.

Франц загремел лопатами, выражая несогласие. Они прошли еще немного, перебраниваясь и обсуждая, какую сумму из фонда Джека Самайна им придется вывалить Ральфу в этот раз, чтобы он замял дело с родственниками Мора, и в конце концов достигли чугунных ворот с высокими пиками, распахнутых настежь. Рядом пустовала будка того, кто должен был закрывать их на закате, чтобы открывать на рассвете, если бы Джек однажды не понял, что смотритель на самайнтауновском кладбище то же самое, что рыба с зонтом — кладбище прекрасно присматривает за собой само. Точнее, гули, несколько из которых они с Францем встретили по дороге, когда переходили болото. Зубастый старик даже снял перед ними шляпу, прежде чем поинтересоваться, «не тащат ли господа случайно что-нибудь мертвое и мясистое». «Уже нет!», — ответил Франц весело, и Джек отвесил ему подзатыльник, несмотря на то, что тот был на голову выше ростом.

На Старом кладбище бронзовыми табличками щеголяло каждое пятое дерево, но наизусть Джек знал лишь две — ту, которую они прошли в начале, и ту, которая встречала всех на входе. Потому что обе Роза однажды выгравировала собственной рукой, когда хоронить уже было кого, а кому хоронить — нет.

«Здесь все равны, господин и его слуга, великий и ничтожный, благородный и плохой. На небесах и внизу — всё одинаково».

— Я, ты, он, мы, вы, они... — повторил Джек шепотом, сунув руки в карманы вельветовых штанов. — Здесь все равны. Кроме тебя, Роза. Ты как всегда прекраснее всех.

Там, где кончалось Старое кладбище и начинался город, пролегала еще одна граница между мертвыми и живыми. Ее венчала заброшенная католическая церковь из серого мрамора с куполом до того разрушенным и заиндевелым, что даже Франц мог безбоязненно смотреть на нее и не морщиться. Ведь как в Самайнтаун прибывали новые люди, которые не люди, так вместе с ними пребывала вера, культы, традиции и колдовство. Даже здесь, у кладбища, если идти на юг в сторону реки, можно было наткнуться на останки ритуальных костров, языческие алтари и несколько башенок из нефрита неизвестной природы и происхождения. Боги, которых поселенцы привозили с собой, так отчаянно вытесняли друг друга, что случайно вытеснили и бога, с которого все началось. Роза была той, кто повелела отстроить католическую церковь, и той, после чьей смерти она стала никому не нужна.

Могила самой Розы, как истинного основателя Самайнтауна, возвышалась на холме над ними всеми.

То была статуя из черненной бронзы в натуральную величину, возведенная прямо на участке вязового леса, как в лоне природы, где ей, по мнению Джека, и было самое место. Чернь шла узорами на типпетах кринолинового платья, образовывая драпировку на подоле и ажур на корсете. Небрежным пучком на макушке Роза была повернута к кладбищу, а курносым лицом — к городу, что она отстроила еще в те времена, когда женщины зачастую не могли строить даже собственную жизнь. Ее волевой характер читался в самом металле — в выправленной осанке, гордом стане, изгибе лебединой шеи. Казалось, закрой глаза на миг — и статуя изменит позу. Несмотря на оковы бронзы, Роза шла, а не стояла — просто приостановилась на секунду, чтобы бабочки-крапивницы из золотой проволоки сели ей на плечи. Будь у нее чуть больше времени, чем отвел ей скульптор, Роза, несомненно, взмахнула бы молотком, который сжимала в правой руке, и подняла бы к небу свечу, которую выставляла перед собой в левой. Недаром этот памятник, хоть и надгробный, был лучшим среди тех, что удалось возвести в разных точках Светлого и Темного районов, как часть культурного наследия. Сколь бы талантливых мастеров Джек не привозил, сколько бы денег не заплатил им и сколько бы времени не дал на работу, лишь этому удалось приблизиться к той Розе, какую Джек знал и помнил. Поэтому он и приходил сюда так часто — хотел увидеть ее хотя бы так.

— Пообещай, что, когда я все-таки умру, то ты не будешь так же приходить на мою могилу и молча пялиться на меня, ладно? Это чертовски жутко!

Голос Франца выдернул Джека со дна воспоминаний и на поверхность, и та пошла тоскливой рябью. Джек даже не заметил, как к этому моменту уже обогнул церковь и взошел на холм за ней. Он остановился в двух шагах от статуи, где останавливался всегда, — за эти годы земля там стала вытоптанной, как залысина, — и застыл так без движения почти на десять минут. Затем Джек встряхнул тыквенной головой, наклонился и протер рукавом гранитный пьедестал, смахивая с него сухие лепестки и мертвые соцветия. Ничего не изменилось за столько лет — ничего не могло помешать Джеку возложить раз в неделю лиловый безвременник к бронзовым ступням. Наступи хоть раз в Самайнтауне лето, Роза точно купалась бы в цветах — ветер разнес по холму тысячу семян за это время. Пристыженный тем, что в этот раз он пришел без подношений, Джек сорвал с кромки вязового леса поросль зверобоя и уложил ее рядом с парочкой стеблей безвременника, которые принес последними и которые выглядели более-менее сносно, не успев увянуть. Свечи в прозрачных грушевидных лампадах мигнули, будто поприветствовали его. Как и тыквы в городе, эти свечи горели вечно, и их ледяной бирюзовый свет укрывал Розу плащом, похожим на тот, который она носила при жизни.

— «Роза Белл, основатель Самайнтауна. От верного друга Джека и семьи». Эх, такой красоткой была, а прожила так мало! Повезло же, — послышался голос Франца за спиной снова. — «Любовь, ты знала, как она прекрасна. Ты знаешь, Век, что лучшей не найти»*...

Франц принялся читать эпитафии в основании скульптуры, а значит пытался поторопить Джека. Он всегда так делал, — отпускал нелепые шутки и комментарии, чтобы действовать ему на нервы, — когда хотел уйти. Джек тоже бросил невольный взгляд на стелу, задержал его на цифрах, — 1871 год и 1925 год, — и горестно вздохнул. Когда же Франц начал повторять строку «от дру-у-уга Дже-е-ека», нарочито растягивая гласные и ухмыляясь, Джек не выдержал. Молча развернулся, схватил того под локоть и потащил в сторону парковки, мысленно пообещав Розе, что обязательно вернется сюда один. И с букетом ее любимых безвременников.

— Барбара, зонт, пожалуйста.

Пламенный горизонт угас, затушенный дождем, как очередная сигарета, которую попытался достать Франц из пачки с логотипом Maverick. Джека мигом накрыла плотная тень. Стоило только произнести первую букву ее имени, как земля под ногами уже вибрировала, исторгая из себя темноту такую же древнюю, как страх, и такую же неотступную, как смерть. Словно ногой наступили на губку, выжимая чернила. Тень отделилась от Джека, а Джек — от тени, и они соприкоснулись, как две части одного целого. Он по привычке поскреб тень пальцем, будто бы почесал, когда та, задрожав, стала осязаемой и обрела желанную ему форму. Уже спустя секунду она вложилась ему в ладонь длинной тростью-зонтом с серебряными спицами и черепаховой рукоятью, полностью заслонив потемневшее небо над головой Джека такой же темной и непроницаемой тканью.

— Эй, Франц! Под Барбарой места для двоих хватит, — сказал он другу, прекрасно помня, что тот ненавидит, когда его волосы начинают виться от влаги.

Франц, однако, только выбросил промокшую сигарету на землю и нахлобучил на оранжевые глаза кепку, зыркнув исподлобья на поистине необъятный зонт. Джек весело потряс им, как бы демонстрируя, какое здоровое пространство остается между его плечом и краем с острыми торчащими спицами, но Франц только сморщил нос и отошел подальше.

— Давно хотел спросить, — сказал он вдруг. — Почему ты, черт побери, называешь эту штуку Барбарой?!

— Не знаю, — ответил Джек растерянно. — А почему нет? По-моему, ей подходит.

— Таинственному черному существу, похожему на грязь, которое неизвестно откуда приползло к тебе среди ночи, напугав меня, — к-хм, то есть, нас всех, — до икоты? И которое неизвестно чем является, но может становиться при этом и телефоном, и бритвой, и мопедом? — переспросил Франц таким тоном, что на секунду Джек и впрямь почувствовал себя идиотом. — Ну да, ну да. Барбара самое то, ты прав.

И Франц сделал еще один красноречивый шаг в сторону, несмотря на то, что теперь ему пришлось вышагивать по размытой части дороги, где лужи доставали почти до щиколоток. Джек недоуменно склонил голову в бок, а затем, немного подумав, понимающе улыбнулся.

— Ой, да брось! Ты до сих пор не доверяешь ей? Это было всего раз! И ты не можешь отрицать, что заслужил...

— Тц-ц!

Судя по тому, как скривился Франц, они оба вспомнили одно и то же — острую спицу размером с палец, вонзившуюся ему прямо в зад после того, как Франц обозвал Джека «тыквенной башкой» и плюхнулся смотреть телевизор вместо того, чтобы выполнять данное ему поручение. Тогда Джек даже не успел понять, что именно произошло, но результатом остался весьма доволен. Пришлось следить вид, что он не заметил юркого чернильного червячка, уползшего обратно хозяину в ноги быстрее, чем Франц перестал визжать. Так они, кстати, оба узнали, что у Барбары есть какое-никакое самосознание, и мстить она умеет славно.

Да, Барбара определенно была умной, — уж точнее поумнее Франца, — и иногда Джеку даже казалось, что она знает его лучше, чем он знает себя сам. Барбара всегда была рядом, послушная любому слову, поэтому Джек старался, чтобы все слова, адресованные ей, были добрыми. И только хихикал от щекотки, когда Барбара переползала ему через шею и терлась о тыквенное лицо, прежде чем переставать быть чем-то одним и стать чем-то новым.

— Зря ты под зонт не идешь. Мокнуть долго придется, знаешь. Мы ведь в машину только лопаты закинем, а дальше пешком. Завтра утром ее заберу, — сказал Джек и не без удовольствия заметил, как вытянулось лицо Франца под козырьком кепки и растрепавшейся челкой. Та все-таки завилась в крупную спираль. — Я не закончил обход Темного района, а я лучше ориентируюсь, когда хожу на своих двоих.

— Но...

— Тебе тоже стоит присоединиться разнообразия ради. И не то, чтобы это была просьба, Франц.

Последнее Джек добавил спешно, когда заметил поджавшуюся верхнюю губу и выступающие клыки под ней. Зонт в руке тоже дернулся: не то в ответ на реакцию Франца, не то потому, что Барбара тоже не любила промокать. Она сложилась сразу же, как Франц открыл багажник старенького «Чероки», образовав над ними навес. Встряхнулась, разбрызгивая дождь, а затем раскрылась снова, когда багажник закрылся. От кладбища до кинотеатра «Плакальщица», на котором Джек прервал свой обход, было максимум минут двадцать ходьбы, но Франц шел за ним с таким несчастным видом, будто им предстояло пробежать целый марафон. По брусчатке, ознаменовавшей начало пешеходных улиц, за ними волочилась одна тень на двоих и бронзовые листья.

Снова показались люди. Снова запах влажной могильной земли сменился приторным ароматом попкорна и шоколадного сорбета. Чем ближе к полуночи подбиралась стрелка на башенных часах Самайнтауна, которые было видно из окон каждого дома, тем сонливее выглядел Светлый район и тем оживленнее начинал выглядеть Темный. Неоновые вывески вспыхивали, будто раскрывались светящиеся глаза города, и мимо с ревом проносились вампирские банды на мотоциклах, на что Франц плевался им вслед. Посреди перекрестка на подходе к реке сидела келпи*, играя на деревянной флейте, и пепельные волосы ее извивались, танцуя в воздухе, а возле ног образовывали гнездо, куда прохожие бросали звонкие монеты. Если пройти рядом, то можно было почувствовать, что пахнет уже не сорбетом, а лошадиным овсом, сыростью и сеном, поэтому Джек с Францом обошли перекресток по дуге, из-за чего едва не столкнулись с мамбо, — жрицами культа вуду, — торгующими любовными амулетами гри-гри. Нимфы-лампады* с голубой, как у мертвецов, кожей раздавали листовки на один бесплатный «ихор», который и готовили из собственной крови. А дриады тем временем угощали желающих нектаром, настоянном на полыни и осенних травах, чтобы туристов переполняла энергия и они не успокоились до тех пор, пока не перепробовали все развлечения в городе и не опустошили свой кошелек.

Возле ларька с рогаликами из соленого теста, у которого уже выстроилась длинная очередь, Джек поприветствовал несколько мужчин и женщин в полицейской форме, следящих за порядком точно так же, как и он, но не упускающих возможности повеселиться тоже. Между этим ларьком и кинотеатром и кинотеатром оставалось всего несколько метров, когда Джек, обернувшись, вдруг обнаружил, что Франц отстал: прилип к витрине с армейскими ножами так, будто до сих пор не перепробовал и, разочарованный, не вернул назад в магазин каждый из них. Оттаскивая его от стекла за шлейки джинсов, Джек быстро вспомнил, почему давно отказался от затеи брать Франца с собой на дежурства. А затем вспомнил еще раз, когда по дороге Франц «подцепил» двух белокурых туристок, спросивших у него дорогу и вдруг захотевших забрать его с собой.

— Здесь как-то... чисто, не находишь? — спросил Франц, когда они наконец-то добрались до заветного переулка получасом спустя. — Ты точно ничего не перепутал?

«А действительно, не перепутал же?» — озадачился Джек впервые в жизни, ведь там, где фейский гламор прежде скрывал кровавое месиво, не было больше ни того, ни другого. Гламор, очевидно, иссяк сам, как любые чары, лишенные подпитки, а вот что до следов вышедшей из-под контроля страсти... Поднявшийся к вечеру ветер разгонял по асфальту лужи, но то была обычная дождевая вода, не кровь. Джек даже отодвинул контейнеры, чтобы заглянуть за них и убедиться: всюду чисто так, будто на переулок вывернули галлон отбеливателя или прошлись по нему специальным ластиком. Чистота была безупречной — и неестественной.

— Наверное, Лора уже позвонила Ральфу. Он и его парни всегда работают быстро, — предположил Джек, и облегчение в конце концов вытеснило сомнения. Увидеть отсутствие улик было всяко лучше, чем их наличие, особенно когда прямо сейчас в Темный район медленно сползалось и местные, и приезжие. Низкорослого Джека несколько раз задели плечом, пока они с Францем топтались посреди улицы между ней и ее аппендиксом, поглядывая то друг на дружку, то по сторонам.

В конце концов они решили сделать тот вид, ради которого все это и затевали, — что ничего особенного сегодня не произошло, — и пошли своей дорогой, к мигающему разноцветными огнями парку аттракционов вдоль полосы жилых домов из красного камня. Франц был рад, когда увидел Лавандовый Дом впереди, — знак того, что они на верном пути к дому собственному, — и ускорил шаг. Малахитовые полосы на небе до сих пор переплетались с клубничными, как шелковые ленты в кучерявой прическе облаков, и Джек шел, задрав голову кверху, чтобы любоваться к тем, как красиво на Самайнтаун нисходит ночь. Наконец-то все снова стало спокойно — и в кварталах, и у него на душе. Дождь глухо моросил по раскрытому зонту, пока сладость веселья, царящего в Темном районе, не сдалась под напором свежести лесного простора — они подходили к окраинам. Джек любил эту часть города больше прочих — еще шумную, но уже не оглушительную, и самую старую, стоящую ныне особняком, куда постепенно и незаметно поднимался ландшафт, как на гору.

Даже слушая звуки Самайнтауна, как музыку, и следя за тем, как его город провожает очередной день и встречает очередную ночь, Джек не забывал здороваться с прохожими. Он держал руки сложенными за спиной, шоркал по асфальту ботинками в такт голосам и нагибался к раскормленным черным котам, выходящим ему навстречу из домов местного ковена ведьм.

— Джек, погляди, это там не машина мэра припаркована?

Джек остановился на краю тротуара возле журчащего водостока, — там же, где стоял Франц, — сложил Барбару за ненадобностью и проследил за его взглядом. Они оба смотрели на крыльцо Лавандового Дома, окутанного благовонным дымом, как туманом. Тот струился из приоткрытых окон, витражи на которых образовывали картины — скелеты и черепа, утопающие в красных маках. Именно они мешали принять этот дом за жилой, хоть он и стремился сойти за него всем своим видом. На деревянных балках под навесом раскачивались ловцы ветра из кварцевых бусин и вороньих перьев, а на мраморных завитых подоконниках цвела ядовитая кальмия, в горшках которой иссыхали насекомые. Из дымохода над черепичной крышей, — она тоже была лиловой, как все четыре стены и башенная пристройка сбоку, — валил перламутровый дым. Очаг в Лавандовом Доме горел круглосуточно — те, кто населял его, говорили, что огонь привлекает духов. Они сами и поддерживают его, как поддерживают Дом во всех начинаниях, и потому в камине даже нет поленьев, а в комнатах — зеркал, дабы мертвые не испугались и не стали их заложниками. Достаточно было стоять там, где сейчас стояли Джек и Франц, чтобы почувствовать на себе их взгляды. За миловидными занавесками в горошек мелькали призрачные силуэты, хрустальные шары и разложенные доски Уиджи, которые и помогали жильцам Лавандового Дома выполнять свою работу — проводить спиритические сеансы.

Иногда можно было увидеть, как один из медиумов спускается с крыльца, ведя очередного клиента под руку, потому что сам идти тот уже не в силах. Все, кто хотя бы раз заходил в Лавандовый Дом, — неважно, любопытства ради или ради встречи с усопшими,, — выходили оттуда другими. Что-то неизбежно менялось в их лицах, будто стачивался слой с блестящего стекла. Лица, как это стекло, становились матовыми и пустыми. Джек ни в коем случае не стал бы называть всех медиумов, работающих в Лавандовом Доме, злодеями, как это делала Лора, но что-то отталкивающее в них определенно было. Что-то помимо их фирменного вида, бледного, как у моли. Просто тот, кто играл со смертью, и призывал играть с ней других, вряд ли мог быть хорошим человеком.

Джек помнил историю Самайнтауна с первого дня, минуты и камня, что был в нем возложен, но, что удивительно, он совсем не помнил, как появился Лавандовый Дом. Казалось, кто-то из переехавших сюда медиумов привез его в сумке и просто разложил здесь, на возвышенности, среди диких вишен и голых колючих кустарников. Несмотря на свой отличительный цвет, — среди красного клинкерного кирпича лавандовый выделялся, как винное пятно на белой рубашке, — дом, однако, отлично вписывался в городской антураж. Спиритические сеансы его были расписаны на месяц вперед, а вызов покойной бабушки заслуженно занимал третье место среди любимых приключений туристов после куриных сосисок и фотографий с Джеком. Неудивительно, что все медиумы носили сплошь золотые и увесистые перстни — Лавандовый дом процветал, как всегда процветает смерть.

— И давно наш мэр спиритизмом увлекся? — озвучил Франц тот же самый вопрос, которым задался и Джек, только не вслух. — Это после смерти сына-торчка с ним началось, да? Все проститься с ним не может?

Местные посещали Лавандовый дом тоже, как и туристы, но гораздо реже. На опыте знали, чем чревато злоупотребление спиритизмом. Некоторые даже продавали дома, чтобы еще раз повидаться с усопшими, а некоторые просто спивались. Тоска, может, и была мучительной, но она по крайней мере не была смертельной, как если идти у этой тоски на поводу. Поэтому заметив то же, что первым заметил Франц, Джек опешил. Он сделал несколько шагов к дому, приглядываясь к длинному черному автомобилю с низкой крышей, похожему на лимузин. Такую машину себе мог позволить лишь один человек в городе, и прямо сейчас он выходил из дверей Лавандового дома, сопровождаемый беловолосой девушке в таком же белом балахоне.

— Надо поздороваться, — решил Джек и, услышав скептическое «э-э» Франца, который предпочел бы контактировать с мэром и его семьей примерно никогда, двинулся по пешеходной полосе через улицу. Не то, чтобы Джек сам горел желанием вести светские беседы, просто знал — мэр уже заметил их. «Гордец», — подумал Джек, — «Сам здороваться первым никогда не станет, но оскорбится и заточит зуб, если не поздороваешься ты». Мэру повезло, что у Джека зубов нет.

— Здравствуй, Винсент.

— Ох, Джек Самайн! Франц Эф! Давно не виделись, парни.

Хоть у мэра и было имя, — Винсент Белл, — но Джек не мог отделаться от привычки звать его просто «мэром». Как, впрочем, и все вокруг. Тот поприветствовал их бодро, широким жестом обеих рук и радушной улыбкой, но Джека, чувствующего город, было не обмануть — не хуже он чувствовал и его обитателей. Ломанная линия губ и сжатая челюсть выдавали мэра с потрохами, как и густые брови, заползшие гораздо дальше уголков глаз. Он и раньше постоянно хмурился, но сегодня даже сильнее, чем обычно. Джек заметил даже то, что за эти недели в его каштановых волосах пролегли три новых седых пряди, но все равно небрежно спросил по привычке:

— Как идут дела? Как поживает До? Ей нужно что-нибудь привезти?

Мэр не ответил. Только попрощался с беловолосой девушкой-медиумом, отпустив ее обратно в дом, прошел до своего автомобиля под цокот лакированных остроносых ботинок и дождался, когда шофер откроет перед ним дверь. Затем мэр обернулся к Джеку и сделал еще один жест рукой, на этот раз пригласительный.

— Я вас подвезу, что скажете? Заодно и поболтаем.

Джек залез за ним в машину без промедлений, а Франц — минутой позже, как только отплевался от обиды, что, значит, ездить на их поддержанном «Чероке» Джек не хочет, а как с мэром покататься — так везите меня хоть в ад! Вот только Франц и не подозревал, что этот ад действительно вот-вот разверзнется там, где в темноте кожаного салона подсвечивается четыре сидения — по два друг напротив друга. Джек безропотно занял те, что вынуждали его ехать спиной вперед, и невольно принюхался к кожаной обивке. Дорогие сигары, амбровый парфюм, еловый освежитель. Они будто только подчеркивали ту тревогу, что уже вибрировала в воздухе и электризовала его, как первые раскаты грома. Джек, однако, виду не подал. Только прислонился плечом к оконному стеклу, наблюдая, как снаружи замелькали рыжие и красные просторы, когда шофер мэра завел мотор и тронулся с места.

— Что-то не так, Винсент? — спросил Джек, наклонившись вперед и поставив локти на колени. Поза нарочито расслабленная, будто бы Джеку не хочется сцепить пальцы замком и сгорбить спину. Лора вечно бранила его за это, поэтому Джек усвоил свой урок. — Что-то с Днем Города? Или ты про Призрачный базар? Если что, то на городской площади ему и правда будет лучше. Там по крайней мере есть, где развернуться, в отличие от Старого кладбища. Мы уже все обсудили с...

— Все хорошо и с первым, и со вторым, — перебил его мэр. — До тридцать первого октября еще валом времени, а Призрачный базар же меня и вовсе не волнует — Душица сама взвалила на себя эту ношу, пусть сама же и решает, куда теперь туристы ходить будут, чтобы расстаться с деньгами или душой.

— Тогда... — Джек непонимающе потер пальцами ложбинку между тыквенным подбородком и вырезанным ртом. — Что ты хотел обсудить?

— Тело, которое обнаружили в Самайнтауне сегодня. Не хочешь рассказать, кто так здорово его потрепал?

Сквозь щель в приоткрывшимся окне, куда мэр просунул зажженную сигару, вытащенную из отсека в автомобильной дверце, потянуло влагой и подступающей ночью. Франц, молча развалившийся в кресле рядом с Джеком, со скрипом заерзал — он всегда плохо справлялся с эмоциями. Однако даже когда Франц стал откровенно тыкать пальцем ему под ребра, дуть щеки и бормотать «Я же говорил, чтоб Титания сама закапывала!», Джек остался недвижим. Он знал, что прямо сейчас его взвешенная и спокойная реакция куда важнее того, что преступление всплыло на поверхность.

«Как он узнал?» — это был первый вопрос, которым задался Джек. «Нет, как он узнал настолько быстро?» — это был второй, более верный. «Неужели кто-то видел нас на Старом кладбище? Гули все же раскопали тело? Или Артур что, сам из могилы вылез? Да нет, не мог же, головы-то нет... Хотя, черт, кто бы говорил!».

— Ты помнишь Соглашение, Джек? — продолжил мэр, и каждое его слово сопровождалось змеиной струйкой сигарного дыма. Он заволок тыкву Джека и автомобиль, несмотря на оконную щель, и даже Франц закашлялся, не привыкший к чему-то крепче его ментола. — Неважно, люди или не-люди... Все, кто живет в Самайнтауне, равны. В таких случаях ты должен сразу идти ко мне с именем и адресом. В прошлый раз ты не медлил... Поэтому мне непонятно, что случилось в этот.

— В этом инциденте не было ничего особенного, — ответил Джек. Ни его голос, ни пальцы, которые он все-таки не выдержал и сцепил на коленях, не дрогнули. Джек дрожал лишь внутри, и, благо, никто не смог бы этого увидеть, даже если бы просунул голову в его подскакивающую на кочках тыкву. Точно так же, как Джек научился держать ее на обрубке шеи и не ронять, он научился держать контроль над ситуацией. Даже если не владел ей на самом деле. — Не хотелось тревожить тебя по таким пустякам. Мы с Ральфом и Францем сами все уладили...

— «Уладили»?! Как такое можно уладить? Ты что, тухлую тыкву на башку надел? — Мэр повысил голос, раскрошив недокуренную сигару в пальцах. Пепел посыпался прямо на его кашемировое пальто, оставляя прорехи.

— Эй, слышь, это ты не забывай, с кем разговариваешь! — воскликнул Франц. Его нервозность, как по щелчку пальцев, сменила обжигающая мальчишеская ярость, с которой он тут же сдул щеки и подорвался с сидений, из-за чего едва не пробил головой потолок авто. — Ты, может быть, и мэр Самайнтауна, но не забывай, кто здесь настоящий Тыквенный Король! Он и его Барбара тебя в порошок сотрут, если пожелают.

Джек привычным движением ухватил Франца за шлейки джинсов и посадил его на место раньше, чем машина наехала на кочку, и того бы припечатало к стеклу или завалило бы прямо на мэра. Судя по хрусту под шинами и подпрыгивающей на плечах Джека тыкве, водитель съехал на проселочную дорогу — объезжал вязовый лес, чтобы затем вернуться по главному шоссе обратно в центр города. Словом, никто не вез Джека домой — они собрались здесь, чтобы обсудить недоразумение, и, очевидно, будут кататься до тех пор, пока не прояснят его.

— Винсент, я понимаю твое негодование, ни одному мэру не захочется, чтобы за год до выборов росла статистика преступности... Но ты сам точно верно помнишь Соглашение? Ведь Артур Мор не был жителем Самайнтауна, — снова заговорил Джек, когда все, включая его самого, отряхнули мятую одежду, откинулись на сидения и немного успокоились. — Туристы — неизбежная дань за то самое равенство и благополучие, которую мы оба с тобой согласились платить. Такое случается время от времени, я стараюсь предотвращать это, но не всегда успешно. Смерть Артура не доставит хлопот, я клянусь. Он всего лишь навещал тетю в честь юбилея, так что будем считать его за...

— О чем ты? Кто такой Артур Мор? Какая тетя? Ты прав, плевать мне на туристов! — воскликнул мэр в запале, и в тот самый миг за окнами машины разлилась музыка джаза: они снова въехали в город. — Пусть хоть каждую неделю дохнут, лишь бы на общем потоке не сказалось!

Франц крякнул. Так звучало удивление, которое заставило весь автомобиль увязнуть в тишине, пока Джек судорожно собирался с мыслями.

— Подождите минутку... — Франц подал голос первым, выйдя из ступора раньше всех. — О мы вообще сейчас говорим?

«О совершенно разных вещах» — понял Джек, и лицо мэра, поросшее щетиной, странно искривилось. Джеку не понравилась та улыбка, в которую вдруг сложился его пухлый обветренный рот. Все это время Винсент говорил об одном убийстве, а Джек — о другом. Это значит...

— Как интересно получается, — протянул мэр, одергивая золотые запонки на рукавах его сатиновой рубашки, выглядывающей из-под пальто. Такое же золото плескалось в его глазах, приглушенное, словно залитое дорогим скотчем, бутылка с которым тоже стояла в машине между сидений. Джеку было больно видеть, что глаза Розы могут смотреть на него с такой колючей насмешкой. — Неужели настал тот день, когда Джек Самайн чего-то не знает о собственном городе? Разве такое вообще бывает? Ну и ну! Какой же ты после этого Тыквенный Король?

Джек услышал скрип, с которым пальцы Франца вонзились в кожаную обивку, и мягко повел рукой, незаметно его осаживая.

— Если речь идет не о мужчине по имени Артур Мор, которого убили сегодня в Темном районе возле кинотеатра «Плакальщица», — произнес он. — Тогда о ком?

— О пекаре из бакалейной лавки Самайнтауна, уроженце города во втором поколении, — ответил мэр без промедлений, и Джеку померещился треск, с каким разбивается снежный шар, встретившись с бетонной стеной. С таким же звуком Джек нарушал обещание, данное Розе на смертном одре. — Жена обнаружила его на их заднем дворе. Точнее, только его голову и руки...

Винсент сказал что-то еще, но Джек перестал его слышать. Они с Франц переглянулись молча, но красноречиво. Джек прочитал по его глазам то же самое, что отражалось сейчас в глазах его — тыквенных треугольных прорезях, где всколыхнулась тьма: «Кто-то еще убил сегодня, и это не мы».

____________________________

наги — змееподобные существа, которые в мире Самайнтауна имеют человеческое тело, но змеиный хвост и чешую
ихор — так в древнегреческой мифологии называли кровь богов
гули — существо, которое выглядит как человек, но питается человеческой плотью
келпи — водяной дух, предстающий в обличье женщины, но также способный принимать облик лошади с длинной-предлинной гривой
лампады — мертвые нимфы из подземного мира 
щипцы — верхняя часть торцовой стены между скатами крыши, имеет форму треугольника
«Любовь, ты знала, как она прекрасна. Ты знаешь, Век, что лучшей не найти» - Баллада о смерти, Алджернон Ч. Суинберн