44
Алисия
Скотч врезался в запястья, оставляя красные полосы, которые превращались в синяки. Я сидела на полу в углу комнаты, прислонившись спиной к холодной стене, и считала трещины на потолке. Тринадцать. Я насчитала тринадцать трещин. Потом сбилась и начала заново.
Диего заходил дважды. Первый раз утром — принёс воду и какой-то сухой сэндвич, бросил на пол, даже не взглянув на меня. Я попыталась заговорить с ним, попросить отпустить, но он только усмехнулся и вышел, заперев дверь.
Второй раз — вечером. В руках у него была тарелка с макаронами и стакан с соком. Он поставил еду на пол и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он. Голос был почти заботливым.
Я не ответила. Смотрела в стену.
— Зря ты пыталась убежать, — продолжал он. — Теперь вот сидишь связанная. Неприятно, да? Но ты сама виновата. Если будешь вести себя хорошо, я развяжу.
Я молчала.
Он вздохнул, будто я его разочаровала, и вышел. Щелчок замка. Шаги затихли.
Я осталась одна. Снова.
И тогда я посмотрела на стакан. Он стоял на полу рядом с тарелкой, почти у моих ног. Прозрачный, дешёвый, со сколом на ободке. Идеальный.
Я замерла, прислушиваясь. Тишина. Диего, кажется, ушёл в другую комнату. Я слышала где-то далеко звук телевизора.
Осторожно, насколько позволяли связанные руки, я пододвинулась к стакану. Пальцы едва доставали до него. Я толкнула его — он покачнулся, но не упал. Ещё толчок. Ещё. Наконец стакан опрокинулся, упал на пол и разбился с резким, звонким звуком.
Я замерла. Сердце колотилось где-то в горле.
Через минуту в коридоре послышались шаги. Диего открыл дверь и заглянул внутрь.
— Что за шум?
— Я случайно, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал виновато. — Пить хотела, а он упал... Прости.
Диего посмотрел на осколки, на меня, скорчившуюся в углу. Хмыкнул.
— Вечно с тобой проблемы. — Он зашёл, наклонился и начал собирать осколки в ладонь. Я следила за каждым его движением краем глаза. Он был близко. Очень близко. Если бы я была свободна...
Но я не была. И сейчас главное — не спугнуть.
Он собрал почти всё, бросил в мусорное ведро в углу и вышел, даже не взглянув на меня. Дверь закрылась. Шаги затихли.
Я выдохнула и разжала ладонь, которую всё это время держала сжатой за спиной. В ней лежал осколок. Небольшой, но острый. Я спрятала его, когда Диего наклонился, делая вид, что просто опираюсь рукой об пол.
Теперь оставалось только ждать.
Я ждала долго. Часы тянулись бесконечно. За окном стемнело. Телевизор в другой комнате замолчал. Потом я услышала, как хлопнула входная дверь. Диего ушёл.
Я подождала ещё полчаса — на случай, если он просто вышел покурить или проверить почту. Но тишина оставалась тишиной.
Тогда я начала.
Осколок резал скотт туго, с противным скрежетом. Я работала вслепую, заведя руки за спину, и каждое движение отдавалось болью в запястьях. Пальцы быстро стали липкими от крови — то ли от порезов, то ли скотч просто содрал кожу. Я не чувствовала боли. Только азарт и страх.
Наконец скотч лопнул. Мои руки освободились.
Я замерла, растирая запястья, восстанавливая кровообращение. Потом встала, пошатываясь от долгого сидения на полу. Ноги затекли, но я заставила их идти.
Дверь комнаты была не заперта. Диего, видимо, решил, что раз я связана, можно не запирать. Я выскользнула в коридор.
Квартира была маленькой и убогой. Тёмный коридор вел в крошечную гостиную, совмещённую с кухней. Я пробежала через неё к входной двери. Дёрнула ручку.
Заперто.
Я прижалась лбом к холодной двери и закрыла глаза. Глубокий вдох. Выдох. Паниковать нельзя. Нужно думать.
Я вернулась в гостиную и начала лихорадочно обыскивать всё. Ящики кухонного стола — там ложки, вилки, какие-то счета. Полка в прихожей — старая обувь, шапки. И вдруг — металлический звон. Под резиновым ковриком у входа лежали ключи. Целая связка.
Я схватила их, трясущимися руками перебрала, нашла тот, что подходил к замку. Вставила. Повернула. Щелчок.
Свобода.
Я выбежала из квартиры, даже не закрыв дверь. Пусть видит, пусть знает. Мне всё равно. Я бежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, вылетела на улицу и остановилась.
Ночь. Глубокая, тёмная, безлунная. Узкая улочка, какие-то гаражи, мусорные баки. Ни огня, ни человека. Я не знала, где я. Не знала, в какую сторону бежать.
Но я побежала. Просто вперёд, куда глаза глядят. Сердце колотилось где-то в ушах, лёгкие горели, ноги подкашивались, но я бежала. Потому что если остановлюсь — умру. Если остановлюсь — он найдёт меня.
Я не знаю, сколько я так бежала. Мимо мелькали одинаковые тёмные дома, заборы, деревья. Город спал. Ни одной машины, ни одного прохожего. Только я и моя тень, мечущаяся в тусклом свете редких фонарей.
И вдруг впереди показались фары. Машина ехала мне навстречу медленно, будто вглядываясь в темноту.
Я выскочила на дорогу, замахала руками, закричала что-то нечленораздельное. Может, это Диего? Может, ловушка? Но мне было всё равно. Я не могла больше бежать.
Машина затормозила. Фары ослепили меня, и я заслонилась рукой, всё ещё стоя на дороге, готовая ко всему.
Дверцы распахнулись. И я узнала эту машину. Машина Феррана. Тот самый, на котором мы столько раз ездили вместе.
Из машины выскочили трое. Ферран, Пау и... Педри.
Я замерла.
Педри рванул ко мне первым. В одно мгновение он оказался рядом, схватил меня в объятия, прижал так крепко, что я чуть не задохнулась. Его руки дрожали, он что-то шептал в мои волосы — неразборчивое, бессвязное, горячее.
— Лиси... Лиси, боже... жива... жива...
Я стояла, вжавшись в него, и не могла пошевелиться. Часть меня хотела раствориться в этом объятии, поверить, что всё кончилось. Но другая часть — та, что помнила пустую квартиру, заблокированный номер и записку на столе — заставила меня отпрянуть.
Я отстранилась. Посмотрела на него. В свете фар его лицо было бледным, глаза красными, опухшими. Он плакал. Педро Гонсалес, звезда «Барселоны», кумир миллионов, стоял передо мной и плакал.
А я не чувствовала ничего. Только пустоту.
— Али! — Ферран подбежал и сгрёб меня в объятия, не давая опомниться. — Чёрт, Али, мы чуть с ума не сошли... Ты как? Ты цела? Он тебя... он трогал тебя?
Я покачала головой, не в силах говорить.
Потом подошёл Пау. Он не стал меня обнимать — просто взял моё лицо в свои ладони, посмотрел в глаза и сказал тихо, но твёрдо:
— Я доказал, что ты не виновата, Али. Всё закончилось. Переписка была подделкой, Лео арестован, клуб опубликовал опровержение. Ты чиста.
Я смотрела на него, и впервые за эти дни что-то тёплое шевельнулось в груди. Пау. Мой маленький, верный Пау. Он сделал это. Он меня спас.
Я прижалась к нему, обхватив руками, и прошептала в плечо:
— Спасибо... спасибо тебе...
— Поехали домой, — сказал он мягко. — Поехали.
В машине я сидела на заднем сиденье. Педри сел рядом. Ферран за рулём, Пау спереди. Никто не говорил. Только шум мотора и моё собственное дыхание, всё ещё прерывистое и неровное.
Я смотрела в окно на проплывающие огни ночного города и пыталась осознать, что я свободна. Что всё кончилось. Но в голове было пусто, как в той квартире, где я провела эти бесконечные часы.
Рука Педри легла на мою. Тёплая, живая, знакомая до каждой мозоли. Я отдёрнула свою руку, даже не глядя на него. Просто рефлекс. Защитная реакция.
— Лиси... — прошептал он тихо, так, чтобы не слышали спереди.
Я промолчала. Смотрела в окно.
Больше он не пытался.
Дом встретил нас тишиной и темнотой. Ферран и Пау попрощались у порога. Ферран обнял меня крепко, задержав на секунду дольше обычного.
— Если что — звони в любое время. Я серьёзно.
— Я знаю, — кивнула я.
Пау просто сжал мою руку и посмотрел в глаза.
— Ты справишься, — сказал он. — Ты сильная.
Они уехали. Дверь закрылась. И мы остались вдвоём.
Педри стоял у порога, прислонившись спиной к стене, и смотрел на меня. Измученный, с красными глазами, с тенью двухдневной щетины на щеках. Он был похож на человека, который прошёл через ад и не уверен, что выбрался.
Я стояла посреди прихожей, грязная, растрёпанная, в одежде, пропахшей той убогой квартирой, и смотрела на него.
Тишина длилась вечность.
— Ты не поверил мне, — сказала я наконец. Голос звучал ровно, без истерики, без слёз. Просто констатация факта. — Ты даже не дал мне шанса объясниться.
Педри вздрогнул, будто я ударила его.
— Я испугался, — сказал он тихо. — Не за себя. За него. За нас. Я подумал... если это правда, если ты могла... я бы не пережил. И я решил, что лучше отстраниться, чем рухнуть.
— Ты меня предал, Педри. — Теперь в моём голосе появилась боль. — Не Диего. Не Лео. Ты.
Он молчал. Стоял, сжимая кулаки, и молчал. Потом выдохнул:
— Я знаю. И я буду просить прощения каждый день до конца жизни, если надо. Но сейчас... — он шагнул ко мне, остановился в метре, не решаясь подойти ближе. — Скажи мне, что мне сделать, чтобы ты позволила мне остаться?
Я смотрела на него долго. Очень долго. На этого человека, которого любила больше жизни. Который был отцом моего сына. Который согревал меня ночами и смешил до колик. И который не защитил меня в самый страшный момент.
— Я не знаю, — сказала я честно. — Я правда не знаю.
Я прошла мимо него в гостиную и села на диван. Сил не было даже на то, чтобы дойти до спальни.
Он пришёл следом. Я слышала его шаги, потом тишину. А потом он опустился передо мной на колени.
Прямо на пол, на колени, как перед алтарём. Взял мою руку в свои, прижался к ней щекой. Я чувствовала, как дрожит его лицо, как горячи слёзы, падающие мне на пальцы.
— Лиси, — шептал он. — Прости меня... прошу тебя... прости... Я не знаю, что со мной случилось... Во мне что-то сломалось. Я думал, что защищаю нас, а на самом деле... на самом деле я просто струсил. Я никчёмный трус, который бросил самого дорогого человека. Прости...
Я смотрела на его склонённую голову, на тёмные волосы, которые так любила гладить, на его плечи, вздрагивающие от рыданий. И во мне что-то надломилось. Стена, которую я выстроила за эти дни, дала трещину.
Я встала. Он поднялся следом, не отпуская моей руки.
Мы стояли друг напротив друга в полумраке гостиной, и между нами было всё: боль, предательство, страх, и где-то глубоко — любовь, которая не хотела умирать.
Я смотрела в его глаза, мокрые, несчастные, умоляющие. И вдруг поняла, что тоже плачу.
А потом мы поцеловались.
Это был не нежный, не романтичный поцелуй. Это был поцелуй двух людей, которые прошли через ад и чудом нашли друг друга на выходе. Солёный от слёз, отчаянный, голодный. Я вцепилась в его плечи, он прижал меня к себе.
— Лиси,— шептал он между поцелуями. — Никогда больше...
Я не отвечала. Я просто целовала его, чувствуя, как тает лёд в груди, как оттаивает сердце, как возвращается жизнь.
Мы целовались, стоя посреди гостиной, сплетаясь руками, задыхаясь. Потом куда-то двинулись, натыкаясь на мебель, не размыкая объятий. Спальня. Кровать. Темнота.
Я не знаю, сколько прошло времени. Часы? Минуты? Вечность? Я только чувствовала его — его тепло, его губы, его руки, такие родные, такие необходимые. Я чувствовала, как он просит прощения каждым касанием, как молит о втором шансе каждым вздохом.
И я прощала. Молча, без слов, просто позволяя этому случиться.
Потом мы лежали в темноте, тяжело дыша, и я смотрела в потолок. Он лежал рядом, его рука сжимала мою, будто боялся, что я исчезну.
— Я люблю тебя, — прошептал он в тишину. — Больше жизни. Прости меня. Я всё исправлю. Я обещаю.
Я повернула голову и посмотрела на него. В слабом свете уличных фонарей, проникающем сквозь шторы, его лицо казалось вырезанным из мрамора — красивым, измученным, родным.
— Я знаю, — ответила я тихо. — Я тоже тебя люблю.
Я вздохнула и придвинулась ближе, положив голову ему на грудь. Его сердце билось сильно и ровно — ритм жизни, ритм надежды.
Он поцеловал меня в макушку и обнял крепче.